Ксения Алексеенко 
Я вам не ведьма!

Колдуны и ведьмы, жабы и гадюки – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67724478&amp;lfrom=30440123
«Я вам не ведьма!: роман ⁄ Ксения Алексеенко»: ACT; Ленинград; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-149165-9
Аннотация

Я – обычная купеческая дочка, разве что чуть побогаче прочих, и бабка по папенькиной линии у меня ведьма.
Думала, моя жизнь расписана на годы вперед: замужество, рождение детей и далее по списку.
И я хотела такой жизни.
Но когда нашла жениха, тетенька взбеленилась и устроила так, чтобы я поехала в Академию Ведовства и Чародейства. А это ее мечта, а не моя!
Ну ладно, отучилась бы четыре года спокойно и вернулась домой к папеньке. Но меня потянуло на добрые дела, так что теперь у меня в фамильярах очень противный и жутко неблагодарный горбун (я его, между прочим, от вечного рабства спасла!), а с ним в комплекте – уйма проблем.
Хотела спокойной жизни? Ага, разбежалась! Сплошные приключения!

Ксения Алексеенко
Я вам не ведьма!

© Ксения Алексеенко, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава 1

Я счастлива, счастлива, сказочно счастлива! Просто не верится, но достаточно ущипнуть себя за руку, чтобы знать – это правда! Но я не буду: не хочу, чтобы остался синяк.
Нэй Элий сегодня сделает мне предложение!
Вчера он вел меня в танце – рука в руке, сердце к сердцу, и шепнул на ушко, так и шепнул!
«Завтра я попрошу вашей руки, тайе Елания!»
Всю ночь вчера проворочалась, под утро заснула.
С утра встала, внимательно осмотрела себя в зеркало.
Свежее кругленькое личико, к счастью, под глазами не появились тени. Но вот пару родинок пришлось замазывать – как, впрочем, и всегда. Одну на подбородке, прямо в аккуратной ямочке, а вторую – над правой бровью.
У меня очень белая, очень нежная кожа, но при этом – куча родинок, везде-везде… Нэй Элий говорил, что они придают мне пикантности, но заглядывал-то он не в глаза, а в декольте! А на лице они совершенно лишние, и слава богу, что изобрели пудру…
И вот оделась в домашнее и все хожу по дому, не могу найти себе места. Взяла в руки вышивание – теперь вышивку только распарывать. Сердце трепещет, душа поет – ну как тут усидеть за вышивкой? Отложила пяльцы, села за музицирование – с первого этажа пришел папенька, попросил до вечера клавиш не касаться. У него важная сделка, нужно что-то посчитать, а когда я играю, папенька считать не может – заслушивается.
Думала, найду тетеньку, поиграем в шахматы. Обычно я избегаю тетеньку, но не сегодня. Сегодня такой день, что ничего плохого просто не может случиться. Солнышко светит из-за тучек, птички с самого утра славят Господа и мир, распевая гимны весне и любви, и даже тетенькины нотации меня не пугают! Я бы их с удовольствием послушала. Последний раз в жизни! Как музыку свободы и счастья!
Но ей привезли ткани для бальных платьев, сидит, выбирает вместе с модисткой. Я бы с удовольствием присоединилась, но, боюсь, испорчу сюрприз. Засмотрюсь на алую ткань, и тетенька тут же догадается. Она очень догадливая.
Будто в душах читает.
Нет, хочу, чтобы вышел сюрприз!
Хочу, чтобы нэй Элий зашел, улыбнулся мне… Я все прочту по его глазам, и не нужно будет слов; он мне ничего и не скажет, потому что руки просят у папеньки. Прошел решительно в папенькин кабинет, пал на колени…
«Без тайе Елании мне не жить! Благословите!»
Папенька улыбнется, может, смахнет украдкой слезинку… Он ведь всегда говорил, что хочет видеть меня счастливой. А разве есть девушка счастливее, чем девушка, которую любимый жених ведет к алтарю?
Папенька, конечно, для порядка посмотрит на меня строго и выгонит из кабинета, потому что негоже девушке слушать всякие скучные вещи. Условия брачного договора, приданое… разве это важно? Нэй Элий меня любит и хочет взять в жены. И все равно, что юн и беден: еще будет война, на которой он храбростью заслужит себе высокий чин! Может, его сам король наградит: ней Элий такой смелый, такой мужественный – самый-самый!
Я решила! Пойду печь блинчики!
Кухонька у нас не очень большая: аккурат место для приходящей кухарки, нэйе Улины, и для меня уголок. Я люблю готовить даже больше, чем читать.
Это потому, что тетенька в детстве запрещала. Мол, это не занятие для особы моего положения, но я плакала, и папенька ее уговорил. Но она все равно настояла, чтобы я никому про это не рассказывала. Секрет! Готовка для меня – приключение. Мои блинчики – победа над тетенькой!
Нэйе Улина рассказала мне рецепт, но у меня теперь получается даже лучше, чем у нее, вот!
И нэй… нет-нет! Он же мой будущий муж! Просто Элий говорил, что хотел бы испробовать кушаний, приготовленных заботливой женой, – вот так! Я права, а тетенька нет!
Тетенька Аката – старая дева, а я скоро буду женой!
Я спрятала волосы под косынку. Вечно они везде лезут, совершенно невозможно собрать эти дурацкие рыжие кудряшки во что-то приличное. Так и норовят рассыпаться по плечам: ни одна модная прическа не держится, заколки ломаются… Дома я заплетаю их в косу, и то пряди выпадают.
Никому не нравятся волосы в блинах, поэтому я всегда одалживаю у кухарки косынку и покрываю ей голову. Вот и сейчас… Главное в таком виде тетеньке не попасться, а то начнется!
«Вы – дочь купца первой гильдии, Елания, вы должны вести себя соответствующе, а не повязывать на голову косынку, подобно нищей крестьянке!»
Бе-бе-бе! А если так удобнее? Хорошо, что тетенька в жизни не заходила в кухню. Хоть где-то можно передохнуть от ее вечных скрипучих нравоучений.
Только я разбила первое яйцо и взялась за второе, как позвонили в дверь. От неожиданности я раздавила его в пальцах, в миску попала скорлупа… мелочи! Это он, я чувствую – что мне до какой-то скорлупы?
Я вытерла руки прямо о домашнее платье, сдернула косынку – следует поторопиться.
На пороге и вправду стоял Элий. Только вот встречать его вышла тетенька.
Плохо…
Тетенька на Элия так посмотрела, так посмотрела! Как на клопа. Ее, кажется, не впечатлил ни его кадетский мундир, ни широкие плечи, ни мужественное лицо с волевым подбородком.
На что я надеялась? Надо было занять ее игрой в шахматы!
– Что вам надобно? – процедила тетенька. – Вы к какой-то из горничных? Черный ход с другой стороны.
– Я бы хотел поговорить с нэйем Дезовски, – ответил мой герой, ничуть не колеблясь.
– Зачем?
У тетеньки голос высокий и резкий. Когда она говорит, хочется наизнанку вывернуться – лишь бы поскорее замолчала. А еще у нее глаза холодные, как у злой мертвой рыбины.
Потому и осталась старой девой. Не помогло даже богатое приданое. Женихи от нее разбегались во все стороны! Россыпью!
Но я из-за нее старой девой не останусь! Я сжала кулаки, надула щеки: если папенька увидит, сразу поймет, что я настроена серьезно.
Зареву!
– Я люблю вашу племянницу, нэйе Дезовски!
Как он сверкает голубыми глазами! Как хмурится! Но… А-а-а, демоны ледяного ада! Я-то понимаю, что он хотел тетеньке польстить, но она же сейчас только пуще разозлится!
– Тайе  Дезовски, молодой человек.
– П-простите… Тайе Дезовски, я не знал…
Что правда, то правда: у Элия множество достоинств, но предусмотрительность не в их числе.
Тетенька захлопнула дверь перед его носом. А потом обернулась ко мне, не обращая внимания на его удивленный возглас.
– Что это было, Елания?
В дверь постучали. Затем замолотили ногами.
Элий немножко вспыльчивый. Но это ничего, он, когда злой, такой красивый! На лбу пролегают мужественные складки, брови сдвинуты, ноздри трепещут, как у породистого коня в пылу скачки, а как он кусает губы! А как сжимает свои огромные кулаки!
– Мой жених, тетенька.
– Не думаю, Елания. Не думаю.
Это как смертный приговор, это как надгробная плита, это как эпитафия моему замужеству!
– Разве так можно?! – воскликнула я, заламывая руки, и еще раз, громче, чтобы папенька тоже услышал. – Разве так можно?!
Тетенька скрестила руки на груди.
– Так и нужно отвечать юнцам без роду и племени, позарившимся на дочь семьи Дезовски, Елания. И ваш папенька меня поддержит. Можете не сомневаться.
В дверь ударили плечом. Еще раз. Тетенька поджала губы, распахнула дверь и смерила Элия долгим взглядом. Я знала этот взгляд – от него кровь стынет в жилах и ноги подгибаются! А все потому, что бабушка, теплого ей местечка, была самой настоящей ведьмой, и тетеньке что-то досталось такое, злобное и гадкое.
Элий вовсе не струсил, нет! Он предпринял тактическое отступление, их этому в училище учат. Если силы противника превосходящие… Ну ничего, он и не должен воевать с тетенькой, он же мужчина, он выше бабьих склок!
Я должна была подготовить почву. Замечталась… Ошибок не повторю.
Я стратегически разревелась и бросилась в папенькин кабинет.
Тетенька пошла за мной, и я слышала, как она решительно печатает шаг.
Предстояла битва.
Тетенька, увы, получила преимущество: добралась до кабинета раньше меня. Распахнула дверь, прошествовала в кабинет и хотела было захлопнуть ее перед моим носом, – это ее коронный прием, но я успела сунуть руку в щель. Тетеньке пришлось отпустить дверь, чтобы не прищемить мне пальцы.
Она берегла мои пальцы, всегда берегла. Это был мой коронный прием.
Но никто не мешал тетеньке говорить. И она заговорила:
– Аферий, ты только подумай! За дверью стоял юнец в форме кадетского училища! Аферий, с Еланией надо что-то делать! Она совершенно сдурела от безделья!
Папенька поднял голову от бумаг, промокнул лоб платочком. Снял и отложил в сторону очки.
– Что случилось, Аката?
– Нэй Элий, – всхлипнула я, прижимая руки к груди, – он… Он…
На глаза наворачивались слезы. Я представляла, какое унижение гордому Элию пришлось пережить из-за тетушки, и ком вставал в горле, мешая говорить.
Тетеньке же ничего не мешало.
– Юнец пришел просить руки Елании, Аферий. Насколько я понимаю, своим легкомысленным поведением она дала ему ложные надежды.
– Я только хотела… Я хотела… я люблю его, папенька!
– Еленька, пожалуйста, не плачь… – мягко сказал папенька. – Только не плачь. Кто такой этот нэй Элий? Есть ли у него связи? Кто его родители? В каком училище он учится?
Я не могла ничего ответить. То есть, конечно, могла. Я знала, что отец нэя Элия – скромный ремесленник, что связей у него нет, что его учебное заведение принимает именно таких юношей – не слишком богатых и родовитых, зато преисполненных рвения и готовности всеми силами служить отечеству там, куда их после училища пошлют. Но это были не те ответы, которые папенька был бы готов принять.
Я знала этот серьезный взгляд. Папенька подсчитывал прибыли и убытки.
За массивным столом красного дерева сидел смешной кудрявый толстячок, его ноги даже не доставали до пола. Внешность обманчива: никто не воспринимал папеньку всерьез, пока не начинал вести с ним дела. У папеньки хватка, как у бульдога-чемпиона.
Однако я не рассчитывала, что папенька начнет рассматривать Элия как сделку. Я думала… Я надеялась…
– Он любит меня, папенька! – предприняла я отчаянную попытку воззвать к его чувствам, пока счеты в папенькиной голове не сгубили все дело. – А я люблю его.
– Это вам не игрушки, Елания! – отрезала тетенька. – Это ваша жизнь. Ваш Элий – всего лишь паразит, присосавшийся к богатой невесте; ваша любовь – всего лишь девичья влюбленность в смазливую мордашку. Я не спорю: возможно, он популярен на балах и красиво размахивает мечом. Однако хороший танцор – не значит хороший муж. Поддержи же меня, Аферий!
– Аката права. Если у него нет будущего, то нет и права рассчитывать на твою руку.
– Папенька, но я…
– Кажется, моя дорогая племянница хочет сказать, что эти стены ее душат, – перебила тетенька. – Обычные слова в ее возрасте. Так я говорила своей матери, а моя мать говорила своей. Аферий, ты помнишь наш разговор две недели назад? Я получила на письмо положительный ответ.
Какое письмо? Какой разговор?
Почему они обсуждают это так, как будто меня тут нет? Почему папенька не встал на мою сторону? Он же всегда, всегда, всегда был на моей стороне! Он всегда защищал меня от тетеньки! Он не позволял мне плакать!
У меня задрожали коленки. Я присела на софу: как много часов я просидела на этой софе с вышиванием! Скрипело перо, шуршала бумага, и не было звуков прекраснее.
Теперь я выросла, и шелест бумаги, которую тетенька вытащила из-за корсажа и отдала папеньке, пугает меня, а не успокаивает.
Какая-то темная волна разливается по моему телу: сначала покалывает кончики пальцев, потом запястья, выше, выше – к шее. А потом болью взрывается в голове.
На софу упали кровавые капли. Я поднесла руку к носу, пачкая белые кружева на рукаве.
Где-то в глубине дома кто-то коротко вскрикнул.
– О! – сказала тетенька. – Несколько раньше, чем я предполагала. Думаю, нам следует проследовать на кухню и узнать, что сталось с кухаркой. Вы же что-то пекли, дорогая? У вас мука на щеке. Надеюсь, это был не яблочный пирог.
– Блинчики… – прошептала я.
Кровь все текла и текла, не думая останавливаться.
– Ваша бабушка, дорогая… – тетенька подала мне руку, – была замечательным зельеваром. Единственная причина, по которой я позволяла вам заниматься таким неблагодарным делом, как готовка – это то, что сие несколько схоже с благородным искусством зельеварения. Вам скоро исполнится восемнадцать: самое время силе пробудиться.
Самое ужасное, что папенька не вмешивался в разговор.
Он все знал, но не говорил мне! Они с тетенькой ждали, пока случится что-то… что?
И сейчас он всего лишь подошел ко мне и помог подняться, не попытавшись даже объяснить, что именно происходит. Будто тетенькиных слов мне должно было быть достаточно!
Я оперлась на его плечо, и мы пошли на кухню. Папенька придерживал меня за талию и не мог не чувствовать того трепета, который охватил меня из-за всего произошедшего, но даже и не подумал остановиться и успокоить. Я плакала, а папенька… папенька молчал. Это молчание пугало меня еще больше. Как будто я сделала что-то непоправимое, и Элий рядом с этим – всего лишь девичья шалость.
Что?
Что случилось? Какая еще сила? Неужели я сделала что-то плохое, и кровь на моих руках не только из носа, но и чужая? Крик… Крик – это же плохо, да?
Никто не предупреждал меня.
Почему же, почему?
Кухарка лежала на полу. Грудь ее поднималась и опускалась – слава богу! Дышит!
В руке у нее был надкушенный блин, а на тарелке возвышалась горка таких же. Золотистые, ажурные, лоснящиеся маслом… я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Наверное, она решила доделать мою заготовку…
Я любила нэйе Улину. Она учила меня готовить. Она хвалила меня за мои успехи, не то что тетенька, от которой невозможно дождаться доброго слова, даже если переведешь трактат с италийского на шенский. Кухарка была как нянечка, как добрая подруга…
– У нэйе трое детей и муж хромой, – сказала я, хотя все и так это знали, просто чтобы больше не молчать. – Папенька, пожалуйста, если я…
– Не стоит, – фыркнула тетенька.
Она взяла деревянную ложку и разжала нэйе Улине челюсти. Папенька закрыл мне глаза рукой. Я рванулась: я хотела видеть. Но у папеньки очень сильные пальцы.
Я услышала кашель. Когда я смогла увидеть кухарку – живую и здоровую, тетенька выбрасывала что-то в ведро с очистками.
– Нэйе Улина, все в порядке? – спросил папенька без особого, впрочем, беспокойства.
– Да, – нэйе Улина сделала неуклюжий реверанс. – Я просто что-то сомлела… жарко тут.
– Я думаю повысить вам жалованье, нэйе. Простите мою дочь, она не желала зла.
– Конечно же, нэй Дезовски, я не держу на нее обиды.
И нэйе Улина бросила в мою сторону испуганный взгляд… Лучше бы это была обида!
– Ты будешь молчать, – сказала тетенька.
– Конечно, тайе Дезовски.
– Выйди на минутку. И не вздумай подслушивать!
Улина только рада была возможности сбежать: она быстро-быстро закивала, подхватила юбки – и только ее и видели.
Папенька задумчиво теребил ту самую бумагу, которую передала тетенька. Теперь-то я видела, что это письмо.
– А вы, Елания, едете учиться, – добавила тетенька после, казалось, целого тысячелетия тяжелой тишины.
Я посмотрела на папеньку, ища спасения. Куда учиться, как учиться? Разве есть что-то, чему меня не могут научить на дому приглашенные преподаватели? Но он только рассеянно кивнул, почесывая гладко выбритый подбородок.
– Не думай возражать! У тебя достаточно времени, чтобы соблазнять мужчин, и достаточно злобы, чтобы травить кухарок, – фыркнула тетенька. – Здесь, в безделье, ты окончательно отобьешься от рук. Я дала тебе лучшее домашнее образование, которое могла дать. И раз уж у тебя есть злоба и сила, ты отправишься в столичную Академию ведовства и чародейства, поступишь на факультет зельеварения… И только попробуй посрамить имя своей бабушки!
– Как же я не посрамлю, если я его даже и не знаю толком? Вы с папенькой так мало о ней рассказывали… – промямлила я.
Элий, милый… кажется, нам не суждено быть вместе… Когда я об этом думала, передо мной вставало свежее воспоминание: лежащая без сознания Улина. И закрадывалась в голову мыслишка, что, возможно, это к лучшему…
– Прочитаешь в учебниках, – отрезала тетенька. – Аферий?
– Да, – наконец очнулся папенька. – Ты оказалась права, Аката, я это вижу. Следующий подобный случай может обойтись гораздо дороже прибавки к жалованью. Я разрешаю.
– Что вы разрешаете, папенька?
– Ты едешь в Академию, Еленька. И это не обсуждается.

Я тряслась в карете. Напротив сидела тетенька и дремала, откинув голову на спинку сиденья. Спина, как всегда, прямая как палка, мосластые, некрасивые руки чинно сложены на коленях, губы поджаты, горло скрыто жестким кружевным воротничком глухого серого платья. Такого же, как и у меня. Мы почти не взяли вещей: тетенька сказала, в академии выдадут форменное.
Даже во сне она хмурилась. Из-за этого у нее так рано появились морщинки в уголках рта и гусиные лапки вокруг глаз. Я и не помнила, когда в последний раз разглаживались глубокие складки у нее на лбу.
Она решила поехать со мной и вернуться к преподаванию. Я и не знала, что тетенька когда-то была учительницей. Она же всегда презирала моих гувернанток!
Наверное, это из-за того, что они-то никогда не преподавали в академиях яталийский, шенский и лейнский – последний факультативно. Не оставались в мире магии, магии не имея, лишь благодаря острому уму и уникальному опыту переводов древних научных трактатов.
Были обычными полунищими девчонками, которым больше некуда было податься. Некоторые тетеньку боялись чуть ли не до икоты. А зря: тетенька поднаторела в пристраивании особо бездарных гувернанток замуж. Они должны были быть ей благодарны.
Как должна была я.
Тетенька рассказала, что оставила преподавание, когда маменька носила меня. Мол, маменька была весьма легкомысленной особой, и я пошла в нее; и тетенька хотела помочь ей с воспитанием ребенка, чтобы она и дальше могла блистать на балах и веселиться.
Но, увы, маменьке не суждено было пережить роды, и тетеньке пришлось стать мне маменькой. У нее не слишком хорошо получалось: я всегда больше любила папеньку, пряталась от тетеньки в его кабинете, прогуливала занятия с его полного одобрения и попустительства. Помню, в детстве мы вместе с ним сбегали в кондитерскую, тогда стоявшую в центре города, ели пирожные и болтали обо всем на свете. Это было счастливое время. Как бы я хотела, чтобы оно никогда не заканчивалось!
А потом я выросла и стала посещать балы; папенька расширил дело, перешел из второй гильдии в первую и стал все чаще пропадать вне дома.
Веселье балов мимолетно. Они быстро заканчиваются, и приходится возвращаться домой. Пока горничные растирают усталые ноги, расшнуровывают корсет, скучать и думать – поскорее бы следующий… Проживать день за днем ради следующего мгновения счастья и свободы. Ради пикников, вечеринок и охот, тех, что вдали от дома, от строгого взгляда тетеньки. Подальше от толстых тетрадей с шенскими закорючками и бесконечными цифрами. Я исписывала тетрадь за три месяца, а потом тетенька давала мне новую. Гувернантки менялись раз в год, но тетенька никогда не менялась.
Потом в моей жизни появился Элий, и я перестала жить от бала до бала и начала жить от свидания до свидания. Чем-то он был похож на папеньку. Я снова сидела в той самой кондитерской, ела пирожные, смеялась его шуткам и была счастливее всех на свете, уверенная: Элий все сможет, все решит. Пусть сейчас у него трудности, но ведь и папенька начинал с перекрашенной старой кобылы! И папенька был когда-то юн и беден – разве же это грех?
Тетенька, оказывается, знала об Элии. Я наивно надеялась, что это моя тайна; что наши встречи – это мой сокровенный секрет.
Однако ничто в жизни не бывает так просто, как в любовных романах, и глупо было надеяться, что за нами не наблюдали. Но Элий нисколько тетеньку не беспокоил, потому что ничего собой не представлял. Она не видела того потенциала, что видела в нем я. Может, она права, и из-за своей влюбленности я видела то, чего не было и в помине. Но я не хочу так думать! Не хочу – и не буду.
Она была уверена, что я не сбегу с ним из дому, а даже если и сбегу – меня догонят. А я бы сбежала! Если бы знала, что все так обернется…
Жаль, что я не смею и надеяться, что Элий будет ждать меня пять лет из академии или что оставит учебу и последует за мной в Анаксимену. Я не настолько оторвана от реальности. Теперь-то, оглядываясь назад, я понимаю, насколько глупы были мои надежды!
Тетенька изначально не собиралась отдавать меня замуж так рано. Она, оказывается, отказала не одному богатому жениху, ожидая, что ближе к совершеннолетию во мне пробудится бабушкина сила.
И Элия она так холодно приняла, желая напугать меня и разозлить. И сила пробудилась.
И теперь я еду в место, где балов не будет. Только тетради. К цифрам и буквам прибавятся магические письмена, к музицированию и вышиванию – сбор трав и составление гороскопов.
Тетенька любит эту академию. В юности она что-то могла, потом что-то в ней сломалось, и она потеряла свою силу. Остались только ведьмовские глаза: серые, холодные, безразличные.
Я надеюсь, что хоть в этом похожа на тетеньку. Что, в конце концов, мы окажемся одинаково бездарны. Безусловно, я ее уважаю и очень люблю. Но если моя сила сломается, я смогу оказаться от нее подальше, дома, с папенькой. Вряд ли тетенька сможет оставить преподавание во второй раз.
Она держала себя как обычно, строго и чинно, но я-то могу отличить радостную тетеньку от грустной. Другая бы порхала от счастья, как я прошлым утром; тетенька только еще тщательнее зачесала волосы, затянула корсет потуже да вставила стальных шпилек чуть побольше, чем обычно. Может, если прислушаться, я услышу, как она мурлычет тихую мелодию, увертюру к пьесе нэя Цугкермана.
Тетенька везет меня в эту академию ради моего же блага, я понимаю. Я не хочу, чтобы люди, отведав моей стряпни, валились замертво. Но почему-то…
Почему-то кажется, что мое благо слишком уж удачно вписалось в тетенькино.
А я бы хотела…
Я бы хотела, чтобы мое благо было только моим.
И я постараюсь, чтобы так и вышло.

Глава 2

Мы приехали. Кучер завозился с багажом. Я вышла из кареты и начала оглядываться в поисках слуг, но тетенька положила руку мне на плечо, привлекая мое внимание.
– Елания, как вы думаете, почему я так тщательно отбирала ваши вещи? – спросила она вкрадчиво.
В ее голосе мне почудилось злорадство.
Я пожала плечами, вспоминая, какой бой мне пришлось выдержать, чтобы взять с собой косметику.
– В последнее время вы предпочитаете оставлять меня в неведении относительно ваших намерений, – задрала я нос.
По-моему, это я удачно сказала. Ответ получился в меру язвительный и при этом очень-очень вежливый, не придраться. А еще я ясно дала понять, что обижена. И голос не дрогнул – я не выдала растерянности, охватившей меня, когда я увидела огромное главное здание академии.
Оно возвышалось где-то вдали: чтобы дойти до этого замка, нужно было преодолеть парк. Я даже не была уверена, что это парк: больше всего эта масса деревьев походила на настоящий дикий лес, в котором кто-то по недоразумению проложил мощеные дорожки.
Я и знать не знала, нужно ли идти к замку или к какому-нибудь другому строению в чаще леса. По дороге тетенька рассказала, что академия – это целый комплекс зданий. Кроме тех корпусов, в которых учатся, есть несколько больших домов, где живут студенты и преподаватели. Отдельный домик для слуг, барак для рабочих, домики для важных гостей…
И среди всех этих домиков, домов и замков нужно найти тот, в котором меня ждут!
В лесу!
Даже не представляя, как все это выглядит!
Я сомневалась даже, есть ли на территории академии указатели или что-то похожее… Что дорогу к нужному дому потрудились вымостить… что вообще смогу сдвинуть свой сундук с места.
От мысли, что придется разбираться со всем в одиночку, бросало в дрожь, поэтому я об этом старательно не думала.
Не может же быть, чтобы тут совсем не было слуг. Чтобы нас не вышли встречать. Просто не может. Это странное место, и тетенька наверняка не зря всю дорогу рассказывала мне про ответственность и самостоятельность, но она не бросит меня одну в опасности. Я в это почти верила.
Во мне умер дипломат. Или актриса. Или придворная интриганка. Потому что тетенька не заметила моих душевных метаний. Или не захотела замечать.
– Потому что вы теперь сами отвечаете за свои вещи, – объяснила она с бесконечным терпением в голосе.
Я с сомнением посмотрела на свой дорожный сундук, который кучер с заметным усилием спускал с крыши кареты. Начинали сбываться мои худшие опасения.
– Вы же не хотите сказать, что тут совсем нет слуг? – спросила я самое главное, с трудом сохранив беспечный тон.
Тетенька выдержала долгую, томительную паузу. Секунд через пять я поняла, что если эта пауза продлится еще немного, а я ничего так и не сделаю, то на моем лице отразится целая гамма эмоций. В основном это будет недоумение: мир, в котором мой сундук не отнесут куда надо слуги – расторопные или не слишком – это совершенно новый и неизведанный мир. Я даже не знала, как половчее ухватить сундук или сколько он весит. Знала только, что много, и уже жалела, что уговорила тетеньку взять пару бальных платьев.
Очень не хотелось показывать тетеньке свое незнание.
И я задрала нос еще выше. А потом еще. А небо-то затянули серые тучи: вот-вот начнется дождик. А с утра было солнечно… Этот день вообще может стать еще хуже?
К счастью, тетенька сжалилась. Не знаю уж, над чем – над моей шеей или над моей гордостью.
– …Есть. Но вам придется контролировать, куда несут ваши вещи, Елания. Вам стоит помнить: это не ваши личные слуги, они принадлежат академии. Им платит не ваш отец, а академия.
Я кивнула.
Я не очень понимала, зачем тетенька объясняет такие очевидные вещи. Было бы странно, если бы местным слугам платил лично папенька. Он весьма прижимистый человек, денег зря не тратит.
И уж тем более не оплачивает слуг государственному учебному заведению. На то есть король и королевская казна.
– Это значит, что перед вами раскланиваться тут не будут, Елания. Более того, если вы поведете себя неправильно, вам будут хамить.  Здесь вам не стоит афишировать ни свое происхождение, ни свое состояние: богатой купеческой дочке сложнее вписаться в коллектив ведьм из древних и, увы, частенько обедневших ведьминских родов, чем девчонке без имени и со смутным прошлым. Завистницы с ведовскими способностями… – тетенька чуть крепче сжала пальцы на моем плече, – не слишком приятное приобретение.
– Но… разве папенька не оплатил обучение?
Накануне отъезда я заглянула в его бухгалтерскую книгу. Чек он выписал солидный. Если столько платят все, то, наверное, могут себе позволить. Значит, и завидовать мне нечего…
– Это вам тоже лучше не распространяться. Лучше загадочно молчите. Получать стипендию гораздо почетнее. Жаль, что ваша сила пробудилась сейчас, а не через полгода: тогда я привезла бы вас участвовать в конкурсе. Но мы попробуем выбить стипендию в следующем году, – мечтательно протянула тетенька. – Это так захватывает. Соревнование… Когда получаешь стипендию, и чувствуешь себя иначе. Вы меня поймете, Елания.
Для меня ее слова звучали совершеннейшей белибердой. Я решительно ничего не понимала.
– Мне кажется, мы чересчур задержались. Вот-вот пойдет дождь. – Тетенька тоже заметила тучи, и нежелание вымокнуть все-таки победило в ней склонность к нравоучениям.
Она вдруг приблизила левую руку ко рту и… оглушительно свистнула. Я и не знала, что она умеет свистеть, как атаман разбойников. Если так подумать, то я вообще мало знакома с тетенькой.
– Елания, имейте в виду: вам сейчас стоит навестить общежитие для студентов, я буду жить в корпусе для преподавателей, и…
– Нам не стоит афишировать наше знакомство! – перебила я.
Задачка не из трудных. Я уже начала подозревать, что в академию меня привезла совершенно чужая женщина, подменившая изученную до последней морщинки Акату где-нибудь на полпути.
– Да, – кивнула тетенька.
Указала на свой сундук подошедшему слуге. Он вынырнул откуда-то из глубины леса на удивление быстро. Я даже не успела заметить, когда.
– Удачи!
Тетенька и слуга удалились – только скрипнула створка ворот. Они сами собой распахнулись перед тетенькой, и слуга почтительно пропустил ее вперед. Я помахала им вслед, чувствуя себя донельзя глупо.
А если передо мной они и не подумают открыться?
Свистеть я не умела, куда идти – тоже не знала. Кучер козырнул мне и взялся за поводья. Я хотела было попросить его помочь с вещами, но он сорвался с места – и только его и видели.
И я осталась одна.
Да еще и на затылок упала первая холодная капля.
Замечательно!
Да здравствует самостоятельная жизнь!
Хотела бы я начать ее не в глухом лесу и не в одиночестве…
– Эй! – шикнул кто-то.
Я огляделась: передо мной были все те же ворота и дорожка к академии, видневшаяся в зазорах между причудливо изогнутыми прутьями чугунной ограды. За мной – пустынная дорога, вдали еще можно было различить клубы пыли от кареты.
– Эй, ты! Рыжая! – позвали еще раз нетерпеливо. – Тащи сундук сюда, ну!
– К-куда?
– На территорию академии! – рявкнули из-за забора.
– А-а-а….
– Тащи, кому говорят!
Я попыталась приподнять сундук – не получилось. Из-за забора зашипели что-то не слишком лестное про идиота Яльмеера, которому ренским языком объяснили, а он свалил; под этот нехитрый аккомпанемент думалось как-то проще. Все-таки я была не одна.
Я понятия не имела, почему нэй Голос За Оградой не мог из-за нее выйти, но в его ругательствах мне почудилось сочувствие.
Я изо всех сил пнула сундук в сторону ворот. Он сдвинулся, но что-то внутри угрожающе бзинькнуло, да и острый носок моей туфли перестал быть таким уж острым.
Пришлось толкать руками.
К счастью, ворота передо мной распахнулись. Стоило впихнуть сундук и самой протиснуться внутрь, и я наконец увидела, кто их все это время открывал. Он тоже появился из ниоткуда. Раз! И перед тобой стоит человек.
Я даже хотела шагнуть назад: а вдруг снова пропадет? Но сдержалась.
Вот тетеньке достался нормальный слуга. Обычный неприметный человечек, посмотришь на него и через пять минут ничего и не вспомнишь, кроме цвета камзола. А мне…
Он был чуть ниже меня. То есть, конечно, выпрямись он – стал бы выше на добрую голову. Но что-то гнуло его к земле. Наверное, та же сила, что и перекосила его плечи и искривила ноги.
Мне всегда было неловко смотреть на уродов. Даже подавая милостыню, я старалась не видеть лиц и рук. Если закрыть глаза, то можно не замечать чудовищной несправедливости природы.
Вот и сейчас я не смогла поднять глаз на его лицо.
– Налюбовалась? – спросил он насмешливо. – Щиц, местный раб. Это кличка, если что. На самом деле я Гренчибальд Ладзински, заколдованный принц.
Зато голос приятный. Не писклявый тенорок, как у некоторых моих самых юных ухажеров, не скрипучий, не противный… Хоть и не низкий с хрипотцой, как у Элия, – он много курил, – но все равно нормальный такой мужской голос. Как у здорового.
– Правда?! – я искренне ему сочувствовала.
Ведьмы все-таки страшные, жестокие существа. Разве можно так калечить человека! Мне не хотелось становиться одной из них. Я и раньше не горела особым желанием, но теперь была бы готова лечь на землю и замолотить по ней ногами перед всем честным народом, если бы это только помогло отсюда уехать.
Увы, это было не так просто.
Я поежилась: задул холодный ветер, а я не взяла с собой накидки.
– Конечно же нет, – фыркнул Щиц, подхватывая сундук с такой легкостью, что не тащи я его досюда, решила бы, что он пуст. – Моя матушка – умная, чуткая, тонко чувствующая женщина с хорошим вкусом. Стала бы она называть своего красавца-сына Гренчибальдом, а?
Да и Ладзински – никак не аристократическая фамилия; и как я сразу не догадалась, что это розыгрыш?
– Ясно, – вздохнула я.
Этот парень явно не хотел, чтобы его жалели. Отсюда и шуточки, и жизнерадостно-дружелюбный тон.
Некоторое время мы шли в неизвестном направлении по непонятной дороге в утомительном молчании. Мне надоело рассматривать вековые ели по сторонам и выискивать глазами белок, поэтому я спросила у своего попутчика:
– А откуда кличка? Это как у разбойников бывают, да?
Я бы в жизни не завела разговора со слугой. Но Щиц совершенно на слугу не походил. Не из-за уродства, а просто… слишком вольно он себя держал. Как равный.
– Это как у собаки, – охотно отозвался Щиц. – Подзывать удобно.
Мне еще никогда не было так неловко. Я, кажется, покраснела до кончиков ушей.
– Ясно…
– Да ты не старайся так, – фыркнул Щиц, – сейчас дойдем до общаги, я вещи занесу, и распрощаемся, больше моей кривой рожи и не увидишь.
– Я вовсе…
Мне стало отчаянно стыдно.
Я заметила, что он слегка припадает на правую ногу. С каждым шагом все сильнее. Вряд ли он примет предложение передохнуть, но…
Продолжать отводить глаза будет как-то неправильно, вот что я подумала. Все-таки ни один нищий и прокаженный не заводил со мной приятельского разговора и не нес мой сундук. Ни один нищий не спасал от одиночества на заре моей самостоятельной жизни.
Я глубоко вздохнула, как перед прыжком в холодную воду, и наконец посмотрела на его лицо. Едва сдержала вздох облегчения: нормальное было лицо. Ни заячьей губы, ни косоглазия. Оно не было перекошено или обезображено ожогом или родимым пятном.
Щиц казался чуть постарше меня. У него были умные серые глаза, самую чуточку чуть длинноватый нос и тонкие губы, искривленные в усмешке. Не писаный красавец, конечно, но и не урод тоже.
Ну, если забыть про изуродованное тело.
– Ну-ну, – ухмыльнулся он. – Платье вроде далеко-о-о не крестьянское, а краснеешь ну точь-в-точь селяночка в город в первый раз приехала. Бросай это дело: тут целый курятник отъявленных стерв, заклюют.
Общался он вольно. Слишком вольно для слуги, но слишком просто для человека благородного происхождения.
– А можно спросить?
– Ну?
– А что будет после… «общаги»?
– Заселишься. Может, с соседкой… но, знаешь, я неплохо гадаю по крою платья и отделке сундука, и сейчас мой третий глаз подсказывает… Ну, пожалуй, поставлю единственный выходной на то, что тебя поселят одну в очень недурной комнате. А жаль.
– Почему?
– Подружка бы тебе очень пригодилась, – пояснил Щиц. – Никто не любит одиночек из недурных комнат. Ты хоть что-нибудь умеешь, а?
– Отравила кухарку… – призналась я после долгой паузы.
– и?..
– Ну и поехала сюда.
– О! – глубокомысленно изрек Щиц. – Ну, может, свезет еще.
– А ты и вправду раб?
– Да, пожизненный. Кто-то таскал латук с личного огородика директрисы, иногда прихватывал цветную капусту и салат. А поймали меня… – он рассеянно потер запястье и едва успел снова подхватить сундук.
– А разве за это могут…
– У ведьм много древних прав. И они с удовольствием их поминают человеку, опозорившему их перед королевской комиссией. Это очень опасное место, э-э-э…
– Елания.
– Елания. Тут и душу можно потерять. Особенно, если краснеть на каждом шагу и слушать все, что болтает тебе первый встречный, – Щиц вдруг снова заговорил излишне жизнерадостным тоном. – А-а-а вот твоя общага. Ты иди вон в ту будочку, получай ключи, а я занесу твой сундук.
– Я еще тебя увижу?
Прозвучало двусмысленно, но я почему-то подумала, что Щиц поймет правильно, действительно не стал шутить своих шуточек.
– Ну, конечно, без проблем. Зови, если что. И… Придумай себе другое имя. Не разбрасывайся настоящим, хорошо?
Я кивнула.
Недолго смотрела в его искривленную спину, думая о том, почему хорошим людям всегда так не везет. Тетенька часто говорила, что люди в реальности злые, пекутся лишь о своем благе и будут хотеть от меня денег и протекции. Подлизываться и льстить.
Я немного жалела, что не дала Щицу чаевые, но не была уверена, что он бы их принял. К тому же все деньги были в потайном отделении сундука, и их было не так много: все, что осталось от моих собственных накоплений после четырех месяцев встреч с Элием. Тетенька мне денег не дала, сказала, не нужны они мне, папенька – тоже.
Совет Щица был дан просто так, от души, не за деньги и не за ответную услугу. Щиц не подлиза и не льстец, и он в реальном мире. Если верить тетеньке, то мне попалось редкое сокровище. И поэтому его совет показался мне особенно ценным.
Но новое имя могло и подождать. А вот дождь уже потихоньку накрапывал, предупреждая о предстоящем ливне. Так что я отбросила лишние размышления и со всех ног понеслась к указанной будочке за ключами.

На следующий день я сидела в очереди за фамильярами. Оказывается, каждая ведьма была обязана завести себе какое-нибудь животное или птичку. Тетенька меня об этом, конечно, не предупредила. Ну, она вообще ни о чем не предупредила: исчезновение моего платья и появление на его месте форменного недоразумения серого сукна тоже стало для меня сюрпризом.
Весьма неприятным, надо сказать. Даже не потому, что воротничок был на диво колючий, в талии и груди платье оказалось тесновато, да и подол мог быть и подлиннее. Нет, все это вполне терпимо. Просто была у меня в потайном кармашке любимого дорожного платья пара камешков, которые я вообще-то рассматривала как финансовое вложение на самый крайний случай.
Не удосужилась тетенька рассказать и о том, что завтрак тут подается в отдельном здании и в жуткую рань. Так что в очереди я стояла голодная и,  судя по всему, давным-давно опоздала еще и на обед.
Коридор был бесконечный, и очередь тоже; девчонки переговаривались, шумели их животные, и весь этот ровный гул вызывал тупую головную боль. Мне приходилось прижимать к носу надушенный платок: запахи были те еще, но я больше боялась, что начну чихать.
Глаза уже слезились…
Но больше всего этого вместе взятого меня раздражала птица девчонки, стоящей за мной.
Сама-то девчонка была неказистая, с невыразительным личиком гувернантки, и я не обратила бы на нее особого внимания, если бы не огромная ворона, восседавшая на ее плече.
Ворона воняла, каркала и суетилась, пару раз даже зацепила сальными перьями мою щеку. Я все боялась, что она отберет у меня мое последнее спасение – платок. Кто этих птиц разберет? А вдруг она бешеная? Здоровой она не выглядела.
Противней твари я еще не встречала. По крайней мере, так близко.
Все это я бы стерпела, но вопрос, зачем в очереди за фамильярами стоять со своими животными, мучил меня нестерпимо. Разве их не выдают? Может, мне тоже стоило поймать в лесу какую-нибудь белку или хотя бы муравья – с муравьем-то я бы справилась – прежде чем приходить.
Поэтому я решила уточнить это у девчонки. Конечно, как можно дружелюбнее: она же не виновата, что ее ворона такая противная. Любовь зла, может вынудить ласково гладить по перьям даже такую вот мерзкую падальщицу с облезлым хвостом.
– Простите, а сюда нужно приходить со своим животным?
Девочка с неудовольствием оторвалась от своей птицы и зыркнула на меня так, как будто это я уже час с лишним каркаю ей в ухо.
– Нет.
– А это ваш питомец? Вы ее… из дома привезли?
Я старалась говорить как можно восторженнее. Была у нас дальняя родственница с прегаденькой собачонкой. Собачонка тряслась, как желе, с трудом ковыляла на кривых лапках и все время писалась, что не мешало ее хозяйке с удовольствием расцеловывать это чудовище прямо в ее жуткую приплюснутую морду. Из общения с этой парочкой я вывела для себя простое правило: чем отвратительнее питомец, тем громче им надлежит восторгаться.
– Из какой деревни ты приехала? Нельзя из дома, – фыркнула девчонка. – Только если на территории ловить.
– Что, обязательно?
– Что обязательно?
– Ловить.
– Нет, видишь? – она ткнула пальцем в сторону заветной двери, которая виднелась далеко вдали и вроде бы даже немножко колебалась, как мираж в пустыне. – Оттуда выходят с животными. Просто птиц и кошек разбирают всегда в первую очередь. Я решила не надеяться на судьбу и поймать себе заранее. А потом проведут ритуал привязки, и ворона станет моим фамильяром.
Я покачала головой.
– А выглядит, как ручная.
Девчонка засмущалась.
– Это у меня дар, я умею договариваться с животными.
– Ого! А ты так с любым могла бы договориться? Так ты могла и слона из королевского зверинца увести!
– С любым на территории академии. Животное должно принадлежать академии. Это правило. А то одна девочка однажды украла борзую у местного дворянчика из мелкопоместных, так академия до сих пор судится, – доверительно поведала девчонка. – Собаку-то вернули хозяину по первому требованию, но они ж после ритуала умнеют… Собаку не устроила роль производительницы, а его не устроила говорящая собака, вот он иск и выдвинул. А она у него теперь адвокатствует.
История, конечно, забавная, но я все равно не слишком-то понимала, зачем фамильяр вообще нужен. Тем более говорящий. Что вообще ведьмы с ними делают? Может, это просто местная традиция? Мало ли на свете странных традиций. Кто-то пивом упивается целую неделю, кто-то вокруг елок кругами ходит, а кто-то устраивает из академии зверинец.
Решила уточнить на всякий случай.
– А после выпуска фамильяра забираешь? Или вернуть придется? Ну, раз он академии принадлежит?
– Конечно, забираешь. Это же подарок. Фамильяр, как правило, еще и привязывается печатью, которую может только хозяин снять. Так что выдадут, и делай с ним что хошь – хоть музыкальные инструменты. Вон, видишь, девчонка с длинным носом и белой кошкой пошла? Так она каждый семестр по кошке берет. Хобби у нее такое… У-у-у, гадина, – девчонка поежилась. – Но гадина талантливая.
– И что же – приведу лошадь, будет у меня говорящая лошадь?
– Ага. Только из местных конюшен приводи. Или в парке поймай дикую, я вроде видела каких-то, когда на ворону ловушку ставила… те должны быть получше.
– А отказаться никак? – спросила я с надеждой.
– Не, никак. В программе на общение с фамильяром целая уйма часов выделена. Думаешь, позволят прохалявить?
Я задумалась.
В голове зрела какая-то идея. Она была абсолютно дурацкой и нежизнеспособной, и просто не могла сработать, но…
Дело в том, что я никогда не любила животных, а те отвечали мне взаимностью. Когда мне было пять лет, кролик чуть не откусил мне палец. Лошади так и норовили лягнуть, собаки – облаять, кошки – обдать презрением и оставить парочку царапин на память.
Так что перспектива не просто завести себе говорящее животное, но и выслушивать его треп, да еще и после окончания учебы тащить его домой, совершенно не вдохновляла.
За ним же придется ухаживать! Его же придется выслушивать! Общаться! Играть!
Боже, упаси.
Так что еще через каких-то полтора часа стояния в пропахшем навозом шумном коридоре я поняла: хоть моя идея и сумасбродная, и совершенно не имеет шансов осуществиться, я все равно не буду выглядеть глупее, чем та девчонка, что только что прискакала на третий этаж на единороге.
По лестнице.
Не знала, кстати, что в этом лесопарке еще и единороги водятся.
Так что, когда настала моя очередь, у меня уже был примерный план действий.
Я вошла в комнату и едва подавила желание зажать обеими руками нос. А я-то думала, что уже притерпелась!
Передо мной стояло штук пять пустых клеток, наверное, из-под кошек; батарея банок, в которых содержались жабы, лягушки экзотических расцветок, богомолы, пауки и даже огромные тараканы; сидело несколько весьма унылого вида собак в намордниках – эти смотрели на меня с надеждой. На насесте возвышался голубь, а рядом – огромный орел, на чью голову надели специальный колпачок.
Я задержалась ненадолго у клетки с белыми мышками. Они были забавные: попискивали, дрались… Одной уже успели откусить ухо.
– Простите, пожалуйста! – крикнула я, стараясь перекричать стрекот сверчков.
Самих сверчков видно не было, но вот стрекот оглушал и буквально валил с ног.
– Да-да! – отозвалась женщина из-за большой стойки со змеями.
– Знаете, я хотела бы… немного необычное животное.
– Ваше имя?
– Ела… – я вспомнила предостережение Щица и решила ему последовать, – Еленька Дезовски. Дочь нэя Дезовски.
Я знала по своему опыту: дочери нэя Дезовски с удовольствием предоставляли самых экзотических животных. Вот и местная животноводка сразу отвлеклась от змей и подошла ко мне.
Одна, правда, так и осталась висеть у нее на шее диковинным ожерельем.
– Я правильно понимаю, что могу выбрать любое животное, которое принадлежит академии?
– Сначала вам нужно его поймать и привести сюда, – женщина устало вздохнула, всем своим видом показывая бесконечную длину своего рабочего дня. – Может, возьмете песика? Он умный и верный. Смотрите, какая шерсть. С предыдущей хозяйкой ему не повезло, но он все равно ласковый. Зачем тратить мое и ваше время ради затеи, которая вряд ли увенчается успехом?
Она выговорила все это, как скороговорку. Я явно не первая пришла задавать ей глупые вопросы, да и регистрация найденных на территории академии животных скорее всего занимала у нее больше времени, чем простое вычеркивание из списка тех, что сидели в клетках.
Но от этих ее проблем я отмахнулась безо всяких угрызений совести.
– Приведу-приведу, не беспокойтесь, хватит и пары часов. В крайнем случае… там такая очередь, что вам придется еще и завтра принимать. Так что я могу и завтра привести… Так любое животное, принадлежащее академии? Даже единорога?
– Даже единорога.
Женщина отложила в сторону планшет и рассеянно погладила подошедшего к ней пса. Змея на ее шее болталась безжизненной тряпочкой, видимо, устав не меньше хозяйки.
– А если я встречу здесь дракона?
Женщина с трудом сохранила безразличное выражение лица. Ее полудохлый удав поднял голову и с интересом уставился на меня.
– Встретите – обязательно ведите! Привяжем в лучшем виде.
– Зачем? Мне не нужен дракон. Я это спросила, чтобы узнать, распространяется ли щедрость академии на разумных животных. Папенька учил меня, как правильно читать договоры. Здесь, насколько я понимаю, сказанное вслух слово имеет ту же силу? Я читала сказки, – я скрестила руки на груди. – Хочу человека.
– Что-о-о?! – воскликнула женщина, а удав соскользнул с ее шеи на пол и начал свиваться в кольца, будто для броска.
Открыл рот, и я увидела огромные клыки; ой, кажется, это не удав…
– Слуг здесь держать запрещено, но вот фамильяров – нет. Хочу, чтобы от моего фамильяра была хоть какая-то польза? кроме шерсти для вязания… – Я пожала плечами, изо всех сил сдерживая желание развернуться и убежать подальше от агрессивных змей и их хозяек. – Пускай академия подарит мне человека.
– Это животное очень сложно содержать. Минуточку! – вкрадчиво сказала женщина и нырнула куда-то в глубину клеток.
Через несколько томительно долгих минут она вылезла оттуда с кошкой на руках.
Это была очень красивая кошка. Я даже залюбовалась ее голубоватой шерстью. Я с уверенностью могла сказать, что это редкая порода: частенько видела таких на выставках где-то в конце экспозиции, на самых выгодных местах.
Женщина, недолго думая, сунула кошку мне в руки. Вот это она зря.
Дальнейшее произошло стремительно: я чихнула, кошка мявкнула и, разодрав мне ненароком руку, прыгнула в сторону клеток с черепашками, где и скрылась.
– Давайте вы не будете пытаться повторять, – сказала я, наблюдая, как вспухает кожа вокруг ранок. – На большую часть животных у меня аллергия. У остальных – аллергия на меня. Да меня даже вон, – я указала на опрокинутые кошкой клетки, – даже черепашка тяпнет. Так что давайте мне человека…
– Не уверена, что вам хватит…
– Чего? Денег или ответственности?
– Терпения. Есть только один человек, которого академия могла бы подарить вам в качестве фамильяра…
– Он мне подходит, – я медленно кивнула. – Да, идеальный вариант.
– Простите? Кто именно?
Я подняла глаза и смело встретила ее недоумевающий взгляд.
– Я хотела бы завести фамильяра по кличке Щиц. Еще раз спрашиваю, есть ли какие-то проблемы? Мне его позвать, привести, или обойдемся без формальностей?
Она отвела глаза и буркнула:
– Ну, дело ваше. Я предупреждала.
Выписала какую-то бумажку и сунула мне.
– Завтра на закате приходите, будем переписывать его метки. Сможете уговорить вашего будущего питомца на эту крайне опасную для жизни процедуру – молодец. Нет? Я придержу для вас кошку. За смелость и наглость.
Я взяла бумажку и слегка поклонилась, выражая почтение.
Кажется, я победила.
Только вот как уговорить Щица?
А-а-а, кто не рискует, тот сам себе гладит платья. Как-нибудь да справлюсь!

Глава 3

Господи всемогущий, осени меня крылом своим: Щиц пропал!
Как его искать, где его искать… Я смотрела в лес. Сгущались сумерки.
Щиц не выходил из леса, не появлялся и со стороны жилых корпусов.
Холодало.
Почему-то я думала, что все будет просто. Я встану перед общагой, позову громко Щица по кличке, и он появится передо мной, как в сказках появляются волшебные горбатые кони. «Га-га-га, чего изволите?»
Он же обещал, если что, отозваться! Обманщик, проходимец и подлюга!
Я посадила голос, но никакого Щица не дозвалась. Зато проходившие мимо девчонки уже начали перехихикиваться. Я бы на их месте тоже с удовольствием похихикала, но я-то на своем! А тут почему-то плакать хочется.
– Эй! – подошла ко мне одна из них.
Ее я не узнала. Зато узнала ее ворону. По запаху. То ли я надышалась свежим воздухом и отвыкла от душного звериного запаха, то ли она начала вонять еще сильнее.
Я вспомнила нехитрый способ Щица знакомиться.
– Привет, э-э-э… – протянула я, старательно копируя его интонацию, – э-э-э…
– Боннельфина… – представилась девчонка и скромно потупилась.
Ну-ну, она такая же Боннельфина, как я – Арафья! Особенно если помнить, что настоящими именами здесь не принято разбрасываться. Вот ведь придумала себе имечко, не выговоришь. Я такие лет десять назад давала куклам…
Я лучезарно улыбнулась.
– А можно я буду звать тебя просто Бонни? А ты зови меня…
– Еленькой? Я тоже сокращу тогда. Эля?
Я немного подумала. Почему бы и нет? Коротко, лаконично. Звать удобно.
– Пойдет. Но откуда ты…
– Хвосткрючком рассказал, – и поспешно добавила: – Пес. Тот, у которого еще ошейник такой… погрызенный немного…
Кажется, у меня было очень глупое лицо. Бонни обреченно вздохнула и напомнила:
– Разговариваю с животными. А они – со мной. Никто еще не требовал себе человека, знаешь ли. Все были взволнованы. Они боятся стать ненужными, все… многие черепахи ждут своего дня уже больше десяти лет. Я не спрашивала специально, но они хотели с кем-то поделиться, а я не могла заткнуть уши.
А глаза у нее такие честные-честные… Да-да, не спрашивала. И ко мне подошла просто так, рядом постоять, а не узнать подробности из первых рук.
У Бонни был большой рот прирожденной сплетницы, длинный нос прирожденной сплетницы и даже дар прирожденной сплетницы. Любой физиогномист, завидев ее, замолчал бы навеки и никогда не открыл бы ни одного своего секрета даже на ушко любимой таксе.
Особенно  любимой таксе.
– Может, возьмешь черепашку? – Бонни несмело тронула меня за рукав и достала из кармана какой-то камень. – Вот, не смотри, что маленькая: ей тридцать пять лет, и тридцать четыре из них она ждала тебя.
– Эта штука умеет гладить белье, чистить одежду, накрывать на стол, переносить вещи? – спросила я, стараясь не показывать своей неприязни: раз уж черепаха все понимает, стоит побыть вежливой. – Может, я смогу ее этому научить?
– Вряд ли, – вздохнула Бонни.
Она погладила черепашку по морщинистой голове и сунула обратно в карман. Всем своим видом Бонни выражала вселенскую скорбь, даже ворона на ее плече нахохлилась и склонила голову.
Я начинала думать, что ее ко мне подослали.
– Тогда мне нужен Щиц.
– Зачем тебе этот неудачник?
– Почему это неудачник? – я спросила только чтобы поддержать разговор, ответ был вполне очевиден.
Везунчики не попадают в рабство в королевстве, где это самое рабство уже два века как официально отменили.
– Как почему? Царапинка, – Бонни похлопала по карману, – говорит, что он попал в вечное рабство после того, как умудрился во время забега по главному корпусу споткнуться о какую-то очень древнюю и крайне ветхую прялку. Донце в одну сторону, лопасть в другую, веретено вообще растоптал случайно… И все это – перед приездом королевской комиссии! А прялка была королевской реликвией!
– Как он это сделал? – удивилась я. – Зачем?
– Царапинка не знает, – развела руками Бонни. – Говорит, возможно, в этот момент он был одержим гением разрушения и это был спонтанный забег. Вдохновенный… – она чуть понизила голос, – честно говоря, я не всегда понимаю, что она имеет в виду, черепахи настолько… другие.  Лучше спроси у него самого, если дозовешься…
– Не могу. Зову, зову – не отзывается. – Я пожала плечами. – Начинаю думать, что ничего не получится. А ведь это возможность… – тут я сделала паузу.
Что я знала про Бонни?
Она любит животных и стащила черепаху из неволи. Возможно, я ошиблась в выводах, но попытка не пытка? Стала бы Бонни подходить ко мне, если бы не хотела помочь? На засланку она все-таки не похожа. Делая ставку на душещипательную историю, засланка притащила бы не морщинистую замшелую черепаху, а котеночка или щеночка с огромными глазами и пушистой шерстью. Черепаху же можно пожалеть только если ну очень любишь животных, а я уже наглядно доказала, что это не так.
– …Да-да! Единственная возможность для Щица выбраться из клетки! – сказала я вдохновенно, надеясь, что все-таки не ошиблась. – Я – его самое большое везение в жизни. Поэтому его обязательно надо найти и убедить! И для этого, – главное было не дать ей задуматься, поэтому я опасливо ткнула пальцем в ворону, – нам нужна она!
Ворона шарахнулась, расправив крылья… кульком свалилась с плеча Бонни и деревянно стукнулась о землю. Потом резковато встала и дерганно пошла.
Она походила скорее на заводную игрушку, чем на ворону. О господи, я ее что, убила? То есть… нет, она же двигается, но…
– Она же может нам помочь? – спросила я, удивительно четко понимая, что Бонни, кажется, не общалась со своей вороной.
Она ее постоянно гладила, весь день с ней нянькалась, но не болтала, как с черепахой. Не прислушивалась к ней. Не отвечала…
– Она вообще живая? – озвучила я свою догадку.
– Не-мертвая, – вздохнула Бонни. – Только не говори никому, ладно? Секрет… Да, я могу оживлять зверюшек. Но я не хочу заниматься некромантией, вот и… а ворону я случайно оживила. Ничего не могу поделать, она лежала, такая несчастная! И обратно никак… Жалко же… – Бонни всплеснула руками – эта ее манера активно жестикулировать делала ее саму похожей на большую паникующую птицу. – Если кто-нибудь из преподавателей поймет, что она не-мертвая, то у меня будут проблемы. Я думала отпустить, но если кто-нибудь из них ее найдет, то все… поднимать мне трупы по погостам всю оставшуюся жизнь.
Скорее, укладывать обратно. Да и что мешает закопать поглубже? Нет тела – нет улик. Но вслух я этого не сказала, вместо этого спросив:
– А если ты ее с собой везде таскать будешь, разве не больше шансов, что кто-нибудь заметит ее состояние? Как я…
– Я рассчитывала замаскировать эманации смерти меткой фамильяра. Тайе Гарьянски, которая накладывает метку, не очень-то внимательная… И ее будут отвлекать. А я еще хотела попросить встать завтра прямо перед тобой, чтобы ей уж точно не до Каркары было, – она снова потупилась, – извини…
Так вот почему она подошла! Теперь все ясно. Хотя я и не поняла, за что она извиняется. Я бы, наверное, на ее месте точно так же постаралась спрятаться и затеряться за кем-нибудь более ярким. К сожалению, мне эта тактика помочь не могла.
Но вот заключить взаимовыгодную сделку я способна… Особенно, когда мне ее чуть ли не на блюдечке с голубой каемочкой преподнесли.
– Ты же понимаешь, что если мы не найдем Щица, то и отвлечь никого не получится? – вкрадчиво спросила я.
Бонни кивнула. Взяла ворону на руки, пригладила ей перышки, почесала шейку… и подбросила в воздух. Каркара с видимым усилием взмахнула крыльями и неровно, иногда уходя в крутое пике, куда-то полетела.
– Пойдем в дом, – сказала Бонни, цепляя меня за рукав, – завтра она будет знать, где Щиц, а я буду знать, где она. У тебя большая комната?
Кажется, Бонни решила набиться ко мне в соседки. А то и в подружки.
Может, этот самый Хвосттрубой и фамилию мою назвал. Тайе Дезовски, пишется так же, как и «конезаводы Дезовски», ага. А еще как колбасы Дезовски, молоко и сыры Дезовски, и даже как прядильная мануфактура Дезовски.
Могла бы и не спрашивать, и так же все знает. Тетенька об этом говорила? Комната побольше, местечко потеплее – для ее вороны в самый раз теплые места…
Не стоило разочаровывать Бонни, пока ее ворона ищет Щица. Поэтому я ответила беззаботно, с некоторым даже намеком:
– Немаленькая…
Врала, как дышала: комната была крохотной. По сравнению с моей комнатой дома – конура, да и только.
Но Бонни, как вошла, сразу же восхищенно ахнула:
– Ого, какое окно! С видом на парк?
И полезла открывать форточку, впуская в комнату холодный весенний ветер.
Не то чтобы окно раньше сильно ветру мешало, но теперь в комнату заползли звуки раскинувшегося под окнами леса: он вопил голосами незнакомых птиц, агрессивно трещал ветвями и вообще заставлял чувствовать себя неуютно.
Я девушка городская, меня вид на лесопарк нисколько не вдохновляет. Вот раньше у меня под окнами была церковь, школа и богадельня. Замечательное зрелище: утром школьники идут в школу, а я после бала отсыпаюсь; ближе к ночи старики тянутся в богадельню – а мне туда и не надо, и никогда не будет надо. И до церкви пять минут, а не как некоторым – полгорода на телеге трястись, а то и на своих двоих отшагать, чтобы потом воскресную службу отстоять.
И, главное, всем польза: мы же не просто так рядом со школой и богадельней живем, мы на них жертвуем. И на нужды церкви жертвуем, и немало.
Поэтому папенька на воскресные службы не ходит, некогда ему, и все равно числится одним из самых благочестивых прихожан… Только вот кто теперь будет представлять Дезовски на воскресных службах? Сколько себя помню, одна там стояла, ни тетенька не заглядывала, ни папенька.
А теперь и вовсе никого не будет, пустой ряд скамей останется… жалко.
Я любила это место: островок спокойствия в моей стремительной жизни. Там всегда можно было остановиться и подумать… А здесь все никак не удается остановиться.
Вчера надеялась, разберусь со всем перед сном, разложу по полочкам, и уснула, стоило голове коснуться подушки.
Целый день принимаю необдуманные решения, вот и идет все… наперекосяк. И Щиц пропал.
Бонни плюхнулась на кровать. Та протяжно скрипнула, отрывая меня от размышлений и заставляя прислушаться к ее бесконечному трепу.
– …Повезло тебе все-таки с фамилией.
– А?..
– Однофамилица таких людей! – Бонни развела руками широко-широко, как рыбак, повествующий о пойманной рыбе.
– Каких таких людей? – удивилась я.
Может, помянет мою бабку? Тетенька говорила, про нее тут пишут в учебниках. Знать бы еще что.
– Как же! Колбасы Дезовски, конезаводы Дезовски… Наверное, решили, что ты их родственница. Вот и не перечат.
– Ага, – мрачно сказала я, – родственница. Целая наследница!
Бонни расхохоталась.
– А я – принцесса шеньская тогда! – отсмеявшись, выдала она. – Ты на наследницу не похожа ну ни капельки!
– Если это из-за форменного платья… – растерялась я.
Я уже заметила, что без корсета выгляжу куда полнее, чем в корсете, да и серый цвет платья придает моему лицу зеленоватый оттенок, но не настолько же все плохо?
– Да нет же, я ее видела! – Бонни встала с кровати. – Она вся такая… блестящая, понимаешь? Сразу ясно, что не нашего полета птица…
– Это где ты ее видела? – удивилась я.
Я-то Бонни точно раньше не встречала.
– Мама у меня доярка, – сказала Бонни так просто, как будто мать-доярка это самое обычное де…
Холод! Конечно, самое обычное. Я в Академии ведовства и чародейства, а не на балу у градоначальника. Не удивлюсь, если тут таких, как Бонни, востроносых простушек – полнабора.
Я раньше как-то и не задумывалась об этом… но тетенька хороша: всю жизнь оберегать меня от общения с неподобающими моему статусу людьми, чтобы при первой же возможности запихнуть меня в академию, учиться бок о бок с дочерьми доярок и пастушек.
– Работала на ферме, принадлежащей Дезовски…
Которые еще и работают на папеньку! Ну, тетенька, ну удружила! Чему я здесь научусь, скажите на милость? Коз доить?!
– …замечательное было время, – мечтательно продолжала Бонни, не замечая моего смятения, – там хорошо: платят аккуратно и столько, сколько обещано, мне разрешали вместо мамы выходить, когда она болела… или вместо сестер, у меня там две старшие сестры работали. И я на подхвате. Самая большая ферма была в округе! И однажды нас сам нэй Дезовски посетил, с тайе Дезовски вместе посещали…
А-а-а, помню! Давняя поездка, мне лет семь было… Папенька объезжал свои лучшие фермы, тетенька приболела, меня на нее оставить не получилось, вот меня тогда на руках и носили за папенькой. А иногда и сам папенька носил. До сих пор иногда эти бесконечные коровы в кошмарах снятся. То есть и Бонни что, тоже лет семь было? И с тех пор она это помнит?
– И тайе Дезовски была такая красивая! У нее платье было ну совсем как у принцессы крови! И ее на руках несли, представляешь? Ну куда ей было в ее туфельках и в нашу грязь… – в голосе Бонни мне слышалось искреннее восхищение, я даже было загордилась, но потом она как сказанула: – А ты, уж извини, ну никак не тянешь на принцессу крови. Посмотри в зеркало!
– Даже принцесса крови не будет похожа на принцессу крови, если напялить на не местную форму, – надулась я.
– Но принцесса крови не скажет «напялить», она скажет «одеть».
– Надеть, – машинально поправила я, – ты прямо моя тетенька. Не говори то, не говори се, а то никто и не поверит, что ты – это ты, а не доярка из-под сохи… Меня затащили в дурацкую академию против моей воли, чуть ли не из-под венца! Что хочу, то и говорю, ясно?
– Вот-вот, а у тайе Дезовски жениха не было, я точно знаю!
– Откуда? Она тебе что, докладывала? – эта идеальная тайе начинала меня не на шутку раздражать.
По описанию Бонни представлялась почему-то худющая как палка блондинка с воловьими голубыми глазами и губками бантиком, которая прикосновением пальца излечивала младенцев и увеличивала надои, мягким сиянием своего нимба освещая каждый загаженный уголок в том дурацком коровнике.
– В газетах ничего не писали, значит, нет, – пожала плечами Бонни. – В газетах про все пишут.
Я почему-то почувствовала жуткую усталость.
Теперь у меня даже моего собственного имени нет. Я могу рассказать Бонни, но зачем? Она видит, в каком я жалком состоянии, не поверит, даже предъяви я ей свое фамильное древо… которого у меня, кстати, и нет. Папенька все собирался купить, да так до сих пор и не собрался.
Папенька со мной не разговаривал с тех самых пор, как нэйе Улина… упала. Может, я теперь и не наследница вовсе, может, папенька от дочки-ведьмы отказался, отдал на откуп тетеньке и все… какие его годы – женится еще раз, будет у него сын.
Может, он всегда сына хотел, а я мешала. Иначе – позволил бы тетеньке вот так просто увезти… сюда?
– Ага, – я улыбнулась – это помогало мне не заплакать, – раскусила. Однофамилица. Только тс-с-с! А то комнату отнимут. У меня ж кроме этой фамилии и нет ничего…
…так, пара камешков на дне сундука. И их стоит перепрятать, а то знаю я, как тут вещи магическим образом берут – и исчезают. Особенно дорогие.
– А тебе не страшно? – спросила Бонни полушепотом.
– Что страшно?
– Что узнают…
– И что? Комната-то уже официально за мной закреплена.
– Подселят незнамо кого… Да и вообще, если все получится, фамильяру-то с тобой спать придется. А он человек. Парень.
Никогда не воспринимала слуг как парней. Но в чем-то Бонни была права: я безвозвратно загублю свою репутацию.
Меня бы это даже беспокоило, если бы я ее уже не загубила тем, что учусь в этой академии, будь она неладна!
– Ужас! – бесстрастно сказала я. – Какой ужас!
Сделаем шторку, выбьем еще комнату, тоже мне проблема.
– Вот-вот! – подхватила Бонни. – Но не волнуйся, я помогу.
И, не успела я возразить, вылетела из комнаты.
Я едва подавила порыв запереться и больше никогда не подпускать Бонни на расстояние вытянутой руки. Эта девчонка оказалась на диво предприимчива.
Ну и что? Сама же вечно жаловалась на то, что дочки градоначальника, да и все остальные мои ровесницы, скучные и ничего в жизни не смыслят. А как встретила кого-то оборотистого, так сразу и испугалась? Да и вообще. Что Щиц говорил? Мне нужна подружка. Бонни сообразительная, быстро схватывает, знает о местных порядках куда больше меня и, что самое главное, обладает такой информацией, которой больше никто не обладает.
А папенька всегда говорил: информация – это полдела.
Ради информации и надежного союзника можно и поступиться отсутствием комфорта. Эта комната тесна для меня одной, но Бонни, наверное, кажется дворцом.
Если я останусь одна, то у меня будет достаточно времени на размышления о том, как я несчастна. Ну нет: чем рыдать в одиночестве, лучше уж дать почувствовать дочери доярки, каково это – быть принцессой крови в настоящем однокомнатном дворце с учтивой соседкой.
Только ворона будет за окном ночевать, ага.
А если с Щицем не выгорит, будет кому заниматься стиркой. Как ни посмотри – сплошные плюсы.
Поэтому, когда на пороге возникла Бонни и три огромных баула с вещами, вместо того, чтобы быстренько захлопнуть дверь и забаррикадироваться, я улыбнулась – и шагнула в сторону, освобождая путь.
Когда в окно мокрым кулем влетела Каркара, мы как раз втаскивали в комнату выделенную Бонни раскладушку. Это чудовище громыхало и сопротивлялось, даже прищемило Бонни палец, и я бы давно бросила эту дурную затею, если бы не видела предыдущую комнату Бонни. Я, вообще-то, не привыкла сочувствовать полузнакомым людям, но теперь я отлично понимала ее стремление вырваться оттуда как можно скорее.
Бонни тоже рассмотрела свою старую комнату во всех подробностях, у нее было побольше времени, чем у меня, она там, о Холод, спала! И даже познакомилась со своими пятью соседками, поэтому у железного чудища не было никаких шансов.
Даже потеряй Бонни ногу, она бы вспомнила пузырящиеся обои, прелый запах полусгнившего пола, дружелюбных тараканов и ту огромную мокрицу, явно удушившую в своей жизни не одного младенца, и продолжила бы толкать железяку так же стоически и молча.
И мы бы справились, если бы не ворона, Холод ее забери!
Каркара плюхнулась хозяйке на плечо, и Бонни взвизгнула. Еще бы, ей за шиворот вылилось с полведра холодной дождевой воды. К несчастью, она еще и уронила свою половину раскладушки, та кровожадно клацнула об пол, и тут уже я не удержала эту гадину: она завалилась на бок и намертво застряла поперек дверного проема. Хорошо хоть второго, которым заканчивался короткий коридорчик прихожей, а входную дверь мы благополучно миновали и закрыли, иначе бы мы оказались очень, даже слишком знамениты среди местных обитательниц.
– Х-хорошие новости, – сказала Бонни, усадив ворону на раскладушку и пытаясь оттереть грязные потеки с шеи носовым платком. – Она нашла Щица. Такой… горбатый?
– Ага. – Я пнула раскладушку, но та стояла неколебимо. – Плохая – она застряла.
– Давай комендантшу на помощь позовем. Она такая… мощная… – несмело предложила Бонни, неосознанно убаюкивая прищемленный палец.
– Ага, – согласилась я, – и суровая.
Огромная бабища в летах. Я на нее смотрела и понимала: сказки о троллях – это не сказки. Это народная мудрость, передаваемая из уст в уста. Так и хотелось взять мешочек с маковым семенем, бросить оземь и бежать опрометью, пока она его пересчитывает.
Или это против вампиров работает?
– А у нас есть выбор? – Бонни пожала плечами. – Хочешь опять своего Щица позвать? Мы вроде уже поняли – он так просто не появляется. Нужен волшебный порошок, палочка-выручалочка или… – она погладила Каркару по мокрой голове, – хотя бы дохлая ворона. Без обид, Каркарочка, ты молодец.
– Он не мой, – нахмурилась я.
– Ты решила сделать из человека фамильяра, – фыркнула Бонни. – Возможно, прозвучит и жестоко, но фактически  ты хочешь получить права на владение этим человеком. И ты даже нашла лазейку в правилах. Я помогла тебе ее найти, и это… – она отвела глаза.
– Ты…
– Не осуждаю. Но очень надеюсь, что это обдуманное решение, и ты понимаешь, что делаешь. Иначе… я еще не вернула Царапинку, она будет рада.
– Не стоит.
– Одного не понимаю: если Щиц согласился, то почему он так старательно прячется? – продолжила Бонни. – Давно должен был появиться.
– Каркара ведь нашла…
– Каркара нашла, но не факт, что он все еще там.
Мне стало не по себе. Очень уж серьезно Бонни отнеслась к моей затее. Я как-то не особо задумывалась о том, как ее может воспринять человек посторонний. Не то чтобы мнение Бонни мне было важно, но…
– Я не собиралась им владеть, знаешь ли. Не думаю, что все настолько серьезно…
– То есть ты с ним ничего не обсуждала… – вздохнула Бонни. – Ладненько. Не мне осуждать.
Ну да, не девчонке, отчаянно пытающейся скрыть свою дохлую ворону за чужим, куда более скандальным дельцем. Да и вообще: я играю по правилам, которые установила академия. Если правила такие дурацкие, разве я виновата, что ими пользуюсь?
Не думаю.
Любой бы на моем месте постарался выжать из ситуации максимум.
Любой.
Это выгодно не только мне, но и Щицу.
– Хватит стоять с таким кислым выражением лица, – вдруг улыбнулась Бонни, – а то как будто ругаемся. Пошли, чаю выпьем, а то надоело стоять и обтекать в коридоре.
– А… – я указала на раскорячившуюся на весь дверной проем железяку.
– Щиц обещал прийти вечером, после работы. Он знает, что ты его звала, просто занят был. – Еще шире улыбнулась Бонни. – Каркаре он понравился. Так что подождем его, авось разберется с этой штукой. Да и предлог будет спросить так, как будто тебя вообще интересует его мнение. Я почему-то так и подумала, что вряд ли ты успела у него хоть что-то спросить… Белки видели вас вместе один-единственный раз, догадаться было несложно. Поэтому я просто пригласила его на новоселье.
Какая она все-таки лиса. И как мне повезло, что эта лиса на моей стороне.
– А ему никто не мог рассказать? – спросила я на всякий случай.
– Думаешь, почему я на стипендии?
Бонни посмотрела на меня так, как будто ответ был очевиднее некуда. А я даже и не знала, что она на стипендии. Наверное, надо ее поспрашивать о жизни, а то все время какие-то удивительные открытия…
Бонни успела пролезть под раскладушкой и поставить чайник на скромно стоявший в уголке кусок железа, который здесь заменял плиту. В отличие от меня, она умела им пользоваться – то есть разогревать железку с помощью магии, демонов, не знаю чего, Холод ее разберет.
Так и не дождавшись от меня внятного ответа, Бонни пояснила:
– Редкий у меня дар, поэтому решено было выделить мне стипендию. Не от академии – от соседнего города. Говорят, сам нэй Дезовски выделил какую-то сумму… Мне нужно будет отработать у него на фермах пять лет после окончания обучения, но я не против…
Бонни болтала беззаботно, и слова ее звучали искренне. Конечно, то, что ее обучение частично оплачивал папенька, было подозрительно. Но если бы она привязалась ко мне из-за этого, то она бы никогда мне не рассказала. И… это я с ней первая заговорила.
Иногда случайности – просто случайности.
Я решила, что буду думать так. Совершенно не хотелось все время подозревать собственную соседку: только трепать нервы и себе, и ей. Даже если ее и подослали – и что? Кто бы отказался от такого шанса? Я? Будь я дочерью доярки? Трижды «ха»!
– …И, в общем, никто кроме меня в этой академии с животными говорить не может. А еще одна очень старенькая преподавательница, к которой я должна буду ходить на индивидуальные занятия. А больше никак и не подслушать: кабинет-то изолированный, да и шумно…
Неудивительно, что папенька отвалил за Бонни круглую сумму. Он всегда любил полезные диковинки.
Наверное, я все-таки в него пошла. Нашла же с Бонни общий язык.
Сейчас еще и получу себе единственного в своем роде фамильяра, и заживем!
Кажется, эта академия все-таки не станет пустой тратой времени…

Глава 4

В любой ситуации можно найти положительные моменты. Например, Щиц был настолько любезен, что занес раскладушку. То, что мы с Бонни волокли с большим трудом, в его руках больше не выглядело чудищем.
Щиц аккуратно поставил ее на пол и даже разложил.
– Новоселье, значит, – хмыкнул он беззлобно. – Еще что-нибудь перенести надо? Может, передвинуть?
И вот после этого мне вдруг стало жутко стыдно. Он так это сказал… спокойно; он знал, что вместо чая его будут ждать бесконечные подай-принеси, и давно с этим смирился…
Я не должна была стыдиться, но сложно было привыкнуть, что кто-то, кто не ведет себя как слуга, ведет себя как слуга, когда дело доходит до работы. Это просто не укладывалось в голове. У меня там просто не было правильной полочки, куда я могла бы Щица определить.
А вот Бонни совершенно не знакомы были муки совести. А может, у нее как раз все замечательно укладывалось. Она просияла:
– Ой, а можешь? Я котлы оставила… Мелкие перетащила, но у меня и чугунный есть, мне подарил…
…Нэй Дезовски подарил, ага, кто же еще. Дочь бы так собирал, как Бонни. Хотя нет! Бонни он подарил какие-то котлы, а со мной отправил тетеньку.
Надо написать ему письмо: пусть приплачивает мне за свое освобождение из-под бдительного рыбьего ока. И в церковь хоть иногда заходит, а то еще подумают что-нибудь не то. Дочь ведьма, сестра – злобная старая карга, тоже вылитая ведьма…
Я беспокоюсь за папеньку. Беспокоится ли он за меня?
Вряд ли: на носу конец квартала и плановый визит налоговиков. В это время его даже поесть заставить – и то проблема. А через две недели ему опять придется лечить печень…
У-у-у, тетенька, надеюсь, ты не забыла принять необходимые меры перед отъездом! Нэйе Улина в курсе, должна справиться, но…
Как бы папенька ее не уволил: его в это время раздражает все на свете, даже забота.
– …нэй Дезовски! – Голосок Бонни вывел меня из задумчивости, но письмо я все-таки решила обязательно написать.
Услышав знакомую фамилию, приготовилась безнадежно врать, что просто однофамилица, но тут вспомнила, что выдала Щицу только имя, и решила не обращать на это лишнего внимания.
– Так ты на стипендии? Это же тот, что «сыры Дезовски» и все в этом духе? – вежливо поинтересовался Щиц. – Твой дар, наверное, очень ценный и полезный. Я впервые вижу кого-то, кто может разговаривать с животными и из кого при этом песок не сыплется.
Бонни просто-таки засветилась от гордости.
– Мне даже обещали работу, – смущенно призналась она, натягивая рукава на ладони. – Так что да… Знаешь, подождут до завтра эти котлы… Ты ужинал? Мы пока тебя ждали, Эля тут это…
– Бонни, это просто каша из твоей, между прочим, крупы! – немного резковато перебила я.
Я считала, что среди нас двоих хоть кто-то должен мыслить ясно. И мне не нравилось, когда этим кем-то приходилось становиться мне.
И вообще, почему она так радуется такой простой похвале? Это же не изысканный комплимент ее шикарным локонам или острому уму, да и Щиц – не прекрасный принц.
Не достойны мы, Дезовски, такого преклонения. Я вот точно не блещу и не сияю, и по грязи вполне могла тогда пройтись, если бы ножки не устали… ну, оно и к лучшему: а то, кто знает, записали бы меня в святые, пришлось бы еще больше краснеть.
Еще пару недель назад я бы приняла такое поведение Бонни как должное; но, когда я вошла на территорию академии, что-то во мне сломалось.
Мы, купеческие дочери, быстро приспосабливаемся. Не раз видели на примере неудачливых подружек: сегодня сума, завтра тюрьма – и налоговики налетели серыми грачами, растаскивать имущество до последнего бабушкиного сервиза. Мы быстро чувствуем, куда ветер дует, потому что держим нос по ветру.
И сейчас ветер говорил: «Не заносись, Еленька, если хочешь иметь здесь жизненно необходимых друзей».
– Э-э-э… – протянул Щиц, – Елень… Эля готовила? Она дома-то, на знакомой кухне кухарку отравила, может, пусть сначала ворона?
Ага. Не принц. У принцев чувство такта врожденное, между прочим!
Бонни тут же вернулась в нормальное состояние. Ну, хотя бы перестала мучить рукава. Ага! Зверюшку обидел – и сразу растерял все свое очарование, да? Так тебе!
– Почему сразу Каркара? – Прижала птицу к груди.
– Она же все равно дохла… – Щиц осекся. – Понял. Иду за котлом.
– Шестнадцатый! – бросила я ему в стремительно удаляющийся затылок.
– Что, правда отравила? – полушепотом спросила Бонни.
Ворона наконец вырвалась у нее из рук. Я отсыпала немного риса на тарелку. Каркара клюнула – сначала с опаской, а потом быстро-быстро. С удовольствием.
Она, конечно, была дохлая, но замертво вроде не упала. Я и не думала, что почувствую такое облегчение.
Бонни тоже как-то выдохнула.
– Если я отравлю еду, я это замечу, – без особой уверенности поделилась я. – У меня в прошлый раз кровь носом шла.
– Так это из-за недостатка практики… Наверное.
Я спорить не стала, просто сунула в рот полную ложку риса. Он был горячий, и, кажется, я его чуточку пересолила, но, в общем, вполне съедобно получилось…
– Так своим ядом не отравишься… – жалобно вздохнула Бонни и сглотнула.
Я пожала плечами.
– Как хочешь. Не так уж я и ужасно готовлю, ага.
И идея пропустить ужин и сварить крупу принадлежала не мне. Так что Бонни сама виновата.
Она вроде решилась рискнуть, но тут вернулся Щиц.
Щиц внес котел так торжественно, как будто это был не более и не менее чем наследник престола. Котел бы чугунный, с какими-то завитушками по краям и литыми узорными ручками. А еще он был таким большим, что угрожал вытеснить нас из нашей же комнаты.
Еще у него была крышка.
Я попыталась эту крышку сдвинуть хоть немного – получилось, но в процессе умудрилась сломать ноготь.
– И что ты собираешься с ним делать? – спросила я Бонни, обходя котел по кругу. – Ты же даже не зельевар.
– Думала давать девчонкам пользоваться, – откликнулась Бонни. – Не за так, за ништяки. Но для тебя не жалко, вари там что хочешь.
– У вас в первый год будет одна и та же программа, – сообщил Щиц. – Будете варить по очереди. Это потом вас разделят по способностям… Бонни, позволь, я туда залезу?
Бонни удивилась, но кивнула.
– Подай свою ворону. – Из-за стенок котла голос Щица звучал глухо, но все равно было слышно, что он взволнован.
Бонни Каркару отдавать в руки разным подозрительным личностям не собиралась. Она прижала недовольную ворону к груди и всем своим видом показала готовность дать отпор хоть Щицу, хоть самим демонам холодного Ада.
Из котла высунулась рука и нетерпеливо зашарила в воздухе.
– Ну дай, а? – жалобно попросил Щиц. – Тыщщу лет не колдовал, а тут такая изоляция! Жалко тебе, что ли?
– Что ты с ней делать-то будешь? – спросила я.
Надо же, и сама не заметила, как оказалась в дальнем от котла углу.
– Превращу в кровожадное жаждущее мяса чудовище, конечно! – рявкнул Щиц. – Она будет летать и выклевывать ведьмам глазные яблоки, пока ее не испепелят!
– Это такая месть за то, что тебя забрали в рабство из-за раздавленной горошины? – жалобно спросила Бонни, прижимая притихшую Каркару еще крепче.
Если бы та не была мертва, я бы решила, что Бонни беднягу придушила в порыве чувств.
Щиц высунул голову вместо руки, сдул упавшую на нос челку.
– А это чья версия?
– Девчонки из шестнадцатой прошлой ночью байки травили… – пролепетала Бонни.
– О как! Ну ладно… слушай. Твоя ворона фонит смертью: это факт?
– Наверное…
– А я сделаю так, что все будут воспринимать это как само собой разумеющееся. Можешь смотреть и спасать свою птицу, как только решишь, что я хочу ее упокоить окончательно. Пойдет?
Мне этот цирк уже надоел. Раньше ко мне в очередь выстраивались, а не по углам ныкались, ну.
– Пойдет, – сказала я вместо колеблющейся Бонни, подхватила ее под локоть и шагнула к котлу. – Только я тоже смотрю.
– Да не жалко. – Щиц пожал плечами. – За возможность колдовать – огромное вам спасибо, девчонки. Не представляете, как я по этому скучал… Бонни, ты не могла бы самую чуточку разогреть котел? Мне нужно, чтобы снаружи была чужая сила. Чтобы вышло, что вроде как не я колдую, понятно?
– Так тебе запрещено?! – выдохнула Бонни, всплеснув руками.
Ворона воспользовалась моментом, чтобы вырваться из любящих объятий и без лишних сантиментов перепорхнуть Щицу на плечо. Тот пощекотал ее горлышко… Клянусь, она чуть ли не закурлыкала, как какой-то голубь!
Взял ее на руки, сел поудобнее, скрестив ноги, откинулся на стенку котла, полуприкрыл глаза.
– Пожалуйста, – повторил он спокойно и пробежался пальцами по топорщащимся на голове у птицы перьям.
Она расслабилась – расправила крылья, как какое-то чучело, и лишь иногда чуть поворачивала голову вслед за чуткими пальцами Щица.
Я взяла Бонни за руку, ободряюще сжала. Человек с таким одухотворенным лицом просто не может пожелать другому зла. Так молятся Богу или рисуют картины. И я не хотела, чтобы Бонни мешала – Щиц был как заблудившийся в пустыне путник, набредший вдруг на оазис вместо миража.
Она ведь и сама понимала, что Щиц не сделает плохого. Хотел бы – давно бы сделал. Он сильнее нас физически… и, судя по всему, еще и в магии что-то смыслит.
Бонни обреченно вздохнула… и дунула на край котла, заставляя тот покрыться изморозью. Нетерпеливо мотнула головой – и изморозь тут же растаяла, пара капель полетели на пол и зашипели, испаряясь в воздухе.
Это было похоже на стартовый сигнал на скачках: когда край котла загорелся алым обручем, Щиц как мог выпрямился и подбросил разомлевшую ворону вверх.
Ворона зависла в воздухе, распятая за крылья и ноги: вылитый герб моего родного городка, разве что не орел. Щиц коснулся ее клюва, и по телу обычной грязно-серой встрепанной вороны растеклась смоляная чернота. Приглаживались перья, исчезал сальный блеск, уступая благородным угольным отсветам. Последним почернел хвост. Щиц крутанул ворону, дернул за маховое перо и, кажется, остался доволен.
Зачем-то провел перед ее глазами ладонью. Они так и остались мертвыми и белесыми, и я даже почувствовала некоторое разочарование: думала, он сделает их алыми и светящимися или вроде того. Щиц разочарованно поцокал языком, но, кажется, смирился.
Раскинул пальцы веером и затряс кистями: отрастил Каркаре когти-крючья на лапках, еще солиднее прежних, заодно поправив неловко вывернутый палец.
Еще немного подумал, а потом кончики маховых перьев и хвоста, повинуясь его плавным жестам, окрасились в белый. Пригладил большими пальцами ее лапки: несколько чешуек тоже побелели, складываясь в узор, похожий на изморозь.
Осторожно подхватил ворону под крылья, провел пальцами по клюву, из-за чего черная поверхность покрылась многочисленными белыми трещинками, еще раз крутанул, одобрительно прицокнул и щелкнул птицу по лбу. Та встрепенулась. Склонила голову, рассматривая свой новый хвост. А потом хрипло каркнула и поднялась в воздух. Сделала несколько кругов по комнате, но не в своей обычной, слегка пьяной манере, а очень даже ровненько, и, очевидно довольная, опустилась на плечо замершей в волнении хозяйке.
Щиц легко выпрыгнул из котла, так и не коснувшись края, и прихлопнул его крышкой.
– Не открывайте до послезавтра, ладно? А то учуют еще, – попросил он, улыбаясь так широко, как будто только выиграл королевскую лотерею.
– Ты что сделал?! – воскликнула Бонни, – Это что такое?!
– Косметический ремонт твоей мертвой вороны. Я немного поправил крылья, она, если ты не заметила, потеряла пару важных перьев, нарастил когти, вправил вывихнутый палец, перекрасил… Свободным человеком я брал за такое немалые деньги, ну. В основном, конечно, за шоу, а не за трудозатраты, но где вы еще увидите такое шоу, а? Так где мое «спасибо, Щиц, ты сделал из моей вороны настоящее исчадие холодного Ада»?
Лучезарная улыбка сильно приугасла, он был готов грудью защищать свое творение, и это было очень заметно. Он занервничал. Бонни никак не могла свыкнуться с новым видом своей ненаглядной – и тоже нервничала. Так и до ссоры недалеко…
Ой! Вместо всяких споров Щиц оперативненько оседлал кривоногую табуретку, захапал котелок с подостывшим рисом и теперь уплетал за обе щеки с какой-то удивительной скоростью. Порция, которую я варила на троих, исчезла за несколько секунд.
– Бонни… – шепнула я, ликуя, что все-таки не стала случайной отравительницей, готовая за это простить Щицу даже государственную измену и пару-тройку невинно убиенных младенцев, – смотри, он все еще живой! Давай ты его помилуешь? Ну сама подумай, он же как лучше хотел: кто подумает, что ворона, раскрашенная под исчадие холодного Ада, и вправду мертвая? Решат, что ты выпендрежница с задвигом на теме смерти, вот и все…
– Еле… Эля дело говорит, я еще и эманации смерти зарихтовал под неумелую иллюзию. – Щиц отсалютовал ложкой. – Есть еще чего-нибудь съедобное? Слишком много энергии потратил, давно не практиковался…
– Только сухарики для лошадок! – процедила Бонни, голодная и оттого жестокосердная.
– Давай сюда свои сухарики, – и, видя, что Бонни не собирается ничем делиться, добавил жалобно: – Ну я же лучше какой-то там лошадки, ну. И голоднее.
– Пусть тебя хозяйка кормит! – Бонни задрала подбородок.
– Чего-о-о? – удивился Щиц. – Нет у меня хозяйки, кроме академии!
– А… я… э-э-э… хотела предложить кое-что.
Кажется, самое время, пока Бонни еще что-нибудь не ляпнула. Да и…
После того, как я увидела магию Щица, мне слабо верилось, что он согласится. Безусловно, это взаимовыгодная сделка; безусловно, умный человек вряд ли откажется от такого шанса, но…
«Всегда учитывай людские чувства, – сказал бы мне папенька, если бы счел бы нужным меня учить. – Особенно, когда работаешь с мастерами».
Гордость – страшная штука – порушила немало выгодных сделок. Помнится, мастер кузнечного дела, которому папенька хотел поручить выковать для него парадный меч, отказался от денег: он работал только с боевым оружием, и папенька нанес ему страшное оскорбление. Он чуть не прекратил с нами всякое сотрудничество, но папенька взял бутылку и запропал в его мастерской на три дня. Меча у него так и нет, ну да и ладно, все равно папенька не умеет с ним обращаться. А вот мастера он удержал.
Мастера знают себе цену. И Щиц гордится своим искусством как настоящий мастер. Я не знаю, насколько сложно то, что он сделал, потому что не отличу настоящей магии от фокуса. Но я знаю, как выглядит уверенный в своих умениях человек.
Как Щиц сейчас.
Он даже держится чуть прямее, чем обычно.
– Э-э-э… – протянула я неуверенно.
Щиц посмотрел на меня внимательно, отложил ложку, которой выскабливал миску.
– Ну?
– Я… общалась с той женщиной, которая отвечает за фамильяров…
– Хочешь, чтобы я тебе белку поймал? – расслабился Щиц. – Или кого-нибудь получше?
– Не совсем… – протянула я.
Бонни мерзко хихикнула.
Иногда она ведет себя как прирожденная ведьма. Хотя любая девчонка порой себя так ведет. Могла бы привыкнуть.
– Перестань, а? – тоскливо попросила я. – Понимаешь, тогда я думала, что ты просто ну… разнорабочий. Ходит столько неправдоподобных слухов, как ты в рабы попал… И если бы я хотела просить тебя кого-то поймать, то это был бы ты.
– Прекрати мямлить, – фыркнул Щиц. – Я никак в толк не возьму, о чем ты.
– Я попросила тебя в качество фамильяра, – четко выговорила я, – извини. Я не хотела никого обидеть, но мне нужен слуга, и это был единственный способ.
– Ты думаешь, это сработает? – после долгой, тянущей душу паузы спросил Щиц.
– Мне сказали – достаточно привести тебя на закате.
– И после того, как ты закончишь обучение в Академии, ты меня отпустишь? – спросил Щиц мягко. – Я потребую клятвы на крови.
Его поза казалась расслабленной, почти вальяжной. Но он был напряжен: я видела, как быстро бьется жилка у него на виске, как сильно он сжал пальцы на многострадальной ложке.
Та уже согнулась – ну ничего, он же и распрямит.
Кажется, Щиц достаточно посидел в здешних рабах, чтобы оценить мое предложение адекватно. Я бы хотела знать, чем он тут занимается… но судя по тому, что пришел так поздно, вряд ли его жизнь – курорт с полным пансионом.
– Я согласна на клятву, чем бы это ни было. Щиц, мне нужен слуга, а не раб.
Щиц наконец-то заметил плачевное состояние ложки. Прищелкнул пальцами и метнул ложку в котел. Та ударилась о приподнятую Бонни крышку и упала внутрь – кажется, уже не гнутая, хотя мне было сложно разглядеть.
– И ты обеспечишь мне возможность колдовать.
Я кивнула.
– Я даже не буду требовать от тебя соблюдения субординации, – сказала я, – обойдемся без лакейства.
Наконец-то меня перестало трясти. Щиц готов сотрудничать – и это замечательно. Конечно, кроме него была Бонни… но вряд ли я смогла бы заставить ее стирать мои вещи. Ведь как ведьма она гораздо сильнее и искуснее меня. Хотя мы обе новенькие.
Все, что у меня есть – это имя и статус. Жаль, что я не смогла взять их с собой в академию, придется справляться за счет других вещей. Головы на плечах, например.
Жаль, что за то долгое время, что я отплясывала на балах и готовилась к замужеству, я почти разучилась ей пользоваться. Там все-таки не голова нужна – инстинкты.
– Еще бы ты требовала, – склонил голову Щиц.
– Все, что мне нужно, это чтобы мои… наши с Бонни вещи стирались и гладились. Котлы чистились. Комната убиралась. Если возникнет такая надобность – готовилась еда, – я пояснила на всякий случай, – просто не люблю превращать хобби в обязаловку. Все.
– Ты могла бы добиться этого, взяв в фамильяры мартышку, – грустно усмехнулся Щиц.
– Так ты отказываешься? – я подняла бровь. – Думаю, если я попрошу вместо тебя мартышку, академия выделит ее мне с превеликим удовольствием.
– Почему же? – Щиц встал со стула. – Было бы глупо отказаться от такого шанса отсюда вырваться только потому, что страшно четыре года работать ручной говорящей мартышкой.
Он подошел к двери.
– На завтрашнем закате подойду куда надо.
Закрыл ее очень аккуратно, хотя я ждала хлопка. Недовольства. Обиды.
Щиц просто… отстранился. Ушел. Наверное, все-таки обиделся. Но он признал мою правоту, признал, что сделка взаимовыгодная! И вообще, я же старалась предложить безболезненно…
Бонни снова хихикнула.
– У тебя лицо как у ребенка, который только что отобрал у другого ребенка конфету, чтобы нарваться на драку. А тот ему возьми и всучи еще целый кулек. Радуйся давай!
– Ладно, – я пожала плечами. – Я очень-очень рада.
Бонни подошла и стукнула меня по лбу.
– Актриса из тебя никудышная, все на лице написано. Давай вместе: нам не придется стирать мантии! Раз-два: гип-гип…
– Ура-а-а! – подхватила я.
Все-таки хорошо, что эта на диво предприимчивая девчонка стала моей соседкой… и, чем черт не шутит – подругой?
Подружкой. Есть слова, которыми не стоит разбрасываться.
Все-таки перед тем, как называть кого-то другом, необходимо пройти с ним огонь, воду и налоговую проверку. Наше с Бонни общение было выгодно нам обеим, вот и все. Ожидание барыша очень утепляет отношения, не раз видела.
Я не слишком-то доверяю незнакомым людям после того, как меня предал самый родной и самый близкий человек – папенька.
Я вспомнила тот взгляд, которым папенька одарил меня, завидев упавшую служанку. Я, кажется, очень разочаровала его… но я же не просила никакой силы. Я не виновата!
А как мой отъезд будет выглядеть в глазах нэя Элия?
Любил ли нэй Элий меня когда-нибудь или просто обедал за мой счет, развлекал богатую дурочку, ожидая, когда она подарит ему свои денежки? Тетеньку больно слушать, но она частенько бывает права.
Люби он, проследовал бы за мной и сюда. Но я не видела его ни разу. Не получила весточки. И от папеньки тоже ни слова…
– Ты чего такая грустная? Все же хорошо вышло, правда? – Бонни тронула меня за плечо, и я обнаружила, что так и замерла посреди комнаты, оперевшись на монументальный котел рукой.
– Скучаю по дому, – соврала я, – а ты – нет?
– Я тоже, – Бонни застенчиво улыбнулась, – вчера плакала в подушку. Одной скучать совсем тоскливо, а те девчонки, они… не думаю, что им было не все равно. Но вместе скучать не так страшно, да?
– У меня был жених, – на волне иррационального доверия поделилась я.
Может, это часть ее силы: вызывать доверие. Человек же тоже вполне себе животное.
– Ого! – восхищенно воскликнула Бонни. – Настоящий?
– Не знаю, – я пожала плечами, – может, так… просто.
Просто человек, к которому можно сбежать от тетеньки. Просто человек, который позволил бы мне заниматься финансами в свое удовольствие.
Папенька всегда хотел сына. Когда я показывала, что разбираюсь в его работе, он напрягался, звал тетеньку… И я получала удвоенную дозу языков и этикета. Однажды из домашней библиотеки пропали все книги по математике, по которым я училась.
Тетенька сказала, папенька продал их коллекционеру за большие деньги. Выгодная сделка. Все равно они никому не нужны.
Я не должна по ним учиться. И я согласилась под осуждающим взглядом папеньки. В конце концов… танцевать я ведь тоже любила?
С Элием было легко: он ни в чем меня не ограничивал. Он даже не знал, что такое синус или тангенс, и слушал мои рассказы о них с тем же выражением лица, что и рассказы об экзотических животных, которых я видела на представлении у тайе Катански.
Но он не осуждал.
– Тогда глупости это, а не жених, когда просто, – фыркнула Бонни, – должна быть любовь.
– Кому должна? – спросила я скорее ради самого спора, чем ради ответа.
– А как иначе?
– В моих кругах редко женятся по любви, – пожала плечами я, – всегда есть причина.
– Любовь…
– Не причина, – я покачала головой, – любовь – баловство, как танцы. Чтобы сбежать от реальности.
Теперь я понимала.
Раньше моей реальностью был дом, где я, такая, какая есть, не была нужна. Была нужна Еленька – и я вжилась в ее мягкую шкурку, и даже научилась находить в этом бездумном бытии удовольствие. Сложно избавиться от нее полностью – потому что она тоже я, и она останется со мной до самой смерти.
Теперь моя реальность – академия. И не стоит сокрушаться об Элии или о папеньке, потому что в этой реальности их нет и быть не может.
Есть только я.
Эля.
Есть что-то волшебное в смене имени на кличку, в отказе от фамилии и достижений предков. Возможно, это часть той магии, что сделает из меня настоящую ведьму, которой я совершенно не рвусь быть.
Можно плыть по течению и легко стать ведьмой. Как стала ей тетенька.
Я…
Не думаю, что я этого хочу.

Глава 5

В этом вообще есть хоть какой-то смысл? Так… не бывает! Магия какая-то… А, точно.
Закат длился уже часа четыре – если доверять моему восприятию времени, конечно. Я не знала, как ведьмы смогли провернуть такой фокус, и пребывала в восхищении, смешанном с опасениями.
В пропорции примерно три к одному, где три – это опасения.
А вдруг Щиц не придет? А вдруг он не сможет прийти? Если время на этом холме идет иначе и само солнце замерло на одном месте, возможно ли сюда прорваться без приглашения? Я очень сомневалась, что Щицу выдали бы приглашение.
У Бонни из кармана выглядывала Царапинка. Эта черепашка символизировала мою судьбу, если Щиц все-таки не придет. Как я ни старалась, не могла увидеть ничего привлекательного в ее морщинистой шее или якобы утонченно-расписном панцире, по твердости напоминавшем ногти стариков. Черепахи с рождения символизируют старость. Даже смешные черепашата ковыляют, как маленькие старички.
Да, Щиц – горбун, и не то чтобы от разглядывания его перекошенной спины можно было получить больше эстетического удовольствия, чем от общения с Царапинкой. Но он человек.
Даже самый некрасивый человек не вызовет у меня такого отвращения, как вызывают животные. Хотя мертвых животных я предпочитаю живым: к Каркаре я почти привыкла. Наверное, потому, что она для меня скорее диковинный магический механизм, лишь по недоразумению сделанный из костей и перьев, когда-то принадлежавших живой птице.
Впрочем, я навострилась скрывать свое отношение. Еще дома, когда мне показывали котят, слепо тычущихся в живот довольной кошки, или хорошо сложенную борзую, я прекрасно научилась разыгрывать восторг.
Даже Бонни вряд ли догадывалась о моем настоящем отношении к Царапинке. Я ведь погладила черепаху по панцирю и повосхищалась алыми глазками этой божьей твари.
Где же Щиц?!
– Выдохни, – Бонни похлопала меня по плечу, – выдыхай давай. До нас очередь дойдет не скоро. Успеет он. Вон, пейзажи посмотри, красиво же.
Что красиво? Холм как холм.
Как городской житель я знала три вида растений: трава, кусты и деревья. Тут была только трава. Надо же, я и не замечала: на самом деле трава – она разная! Мы двигались вперед по протоптанной очередью тропинке, все выше и выше, держась от остальных девчонок на расстоянии двух локтей.
Это было удобно – все уже давно разбились на группки и совершенно не горели желанием общаться с кем-то другим.
– Вот это, – пояснила Бонни на мой немой вопрос, – горошек мышиный, а еще бывает… – она чуть задумалась, – неважно… А вот… – она сорвала длинный стебель и протянула мне колос, – ежа сборная. Ее еще называют ежа сборная-разборная, – она двумя пальцами провела по стеблю, легко смахнув мохнатую головку, – вот так. Знаешь, что странно?
Каркара на ее плече склонила голову, готовясь внимать. Ну, хоть кто-то слушал.
– Что? – я наконец-то нашла в разнотравье знакомый цветок: одуванчик-то я в состоянии узнать!
Когда Бонни сказала мне выдохнуть, я стала искать, на что переключиться. Возможно, слишком увлеклась. Для того чтобы не начать игнорировать ее, мне приходилось прилагать определенные усилия.
– Сейчас весна. Должна цвести мать-и-мачеха, ну одуванчики, ладно… А тут лето…
– Странно, что солнце четыре часа садится, – пожала плечами я, старательно отдирая от рукава платья какой-то цеплючий шарик.
– Это репей. В нормальном месте он бы и не зацвел еще, – буркнула Бонни, которой надоело смотреть на мои мучения, – вот как этот, – она ткнула пальцем в колючий на вид фиолетовый цветок, и для этого ей даже не пришлось нагибаться, – почему они не сделали нормальную дорожку?
– Мне тут нравится, – возразила я, – мне нравится, что тут есть на что отвлечься.
– Это все мое пастушье прошлое, – пожала плечами Бонни, – не вижу в траве ничего необычного. Трава и трава. Я вообще не про нее говорила. Смотри, вон там…
– Белые камни?
Растрескавшиеся от времени глыбы белого песчаника чья-то мощная рука расставила по кругу. Очередь огибала их по широкой дуге. Никто бы не признался, но было в них что-то зловещее.
Они были неправильной формы: над ними веками работали дождь и ветер. Я не понимала, чего такого замечательного Бонни в них нашла. Камни и камни. Стоят кучкой, как хмурые вояки, будто пойдут сейчас строем войной на гору-великана, в которой им не победить… Очень сомневаюсь, что у Бонни такие же ассоциации.
Закат окрашивал их в красный цвет.
– Ты чувствуешь эту мощь? – спросила Бонни, вся, от кончика мышиного носика до мысков казенных туфель, вытянувшись в струнку.
Клюв Каркары тоже был обращен в сторону… кажется, такие группы камней называют кромлехами… кромлеха. Как стрелка компаса всегда обращена к железу.
Но я не ощущала мощи. Мне было слегка не по себе, когда я на них смотрела, и все.
– Нет, – честно призналась я, – вовсе нет.
– Знаешь, – Бонни немного помедлила, прежде чем говорить, – я вот знаю, что дает мне силу. Лес, земля – не прирученная, дикая, такие вот вещи… Но что дает силу тебе? Почему ты здесь?
– Я не знаю, – ответила я, не задумываясь.
Солгала, конечно. Но чуть-чуть. Пожалуй, такое называют лукавством. У меня были догадки.
Возможно, ярость или растерянность. Возможно, я слишком зациклена на себе, чтобы брать силу откуда-то еще.
Мне достаточно нескольких дней на новом месте, чтобы ясно понять: ведьма из меня получится аховая, слабенькая. Я не чувствую всего того, что так легко улавливает Бонни, я даже плиту разогреть не могу, хотя Бонни говорит, что достаточно всего лишь чуточку сконцентрироваться. Единственное, что доказывает: да, я что-то умею – это замертво упавшая в родительском доме кухарка.
Плохая была идея. Возможно, чтобы обрести могущество, мне придется научиться ненавидеть так, чтобы рядом со мной кровавые камни казались слепыми кутятами, как бы бессмысленно это ни звучало. Но разве может обычная девчонка стать могущественнее природы? А иначе мне никогда не превзойти таких, как Бонни.
Я никогда не была чувствительна, но именно в чувствах я однажды смогла почерпнуть хоть немного силы.
Разве смогу я когда-нибудь так ненавидеть… или так любить, чтобы хотя бы и для разогрева плиты мне нужно было «всего лишь чуточку сконцентрироваться»?
Вряд ли.
Я не умею толком ни того, ни другого. И концентрироваться тоже.
Тетенька не очень долго думала, отдавать ли меня сюда. Я – ее билет в преподавание. Она, наверное, соскучилась по правильным девочкам, что впитывают шенский, как губки.
Папенька и не думал, что можно отказаться меня отдавать. Папенька не любит вещи, которые не может контролировать – я унаследовала от него эту черту. И потому я так и не научилась чувствовать безоглядно. Необдуманные чувства открывают противнику мягкое брюхо. У меня не было настоящих противников, и я тренировалась на тетеньке, ожидая, когда же смогу их наконец завести. Пока и у меня появится такое право.
Я любила Элия, потому что хотела зажить собственной семьей, и это был самый простой способ, а не потому, что влюбилась. В нем я видела прекрасного кавалера, как следствие – хорошего мужа, а большего мне было и не надо, и я любила свою будущность с ним куда больше, чем его самого.
Я поднаторела в самообмане, но магия требует настоящих чувств, вот как мне кажется. Когда тетенька отказала Элию, я оплакивала не порушенную любовь; я оплакивала свой план и папенькино предательство. И только потому получилось искренне.
– Ой, да перестань, – протянула Бонни, помахав ладонью перед моим лицом, – у тебя аж глаза остекленели. О чем ты там думаешь? Хватит, хватит. Скоро наша очередь.
– А Щиц?
– А что Щиц? – с деланой веселостью хмыкнула Бонни – Если откажется от такого шанса, то сам виноват. Ты предлагала. Возьмем Царапинку… или мартышку.
– Стоит только чуть-чуть опоздать, и тебя уже готовы променять на мартышку, – хмыкнули за нашими спинами, – Вот так всегда.
– Ты должен знать, – обернулась я, – что я никогда, никогда бы не выбрала вместо тебя какую-то мартышку.
– Лестно слышать, – расплылся в улыбке Щиц.
– Черепашка меньше ест и меньше воняет. Ты только что отобрал у Царапинки шанс… – Я пожала плечами.
– Жестокие, жестокие женщины. А я ведь хотел принести новости с вольной волюшки одной девушке в слишком ладно скроенном платье, – Щиц глянул исподлобья, – но потом. А то скоро наша очередь… А я – Бонни абсолютно права – не готов упускать такого шанса.
Я обратила внимание на застрявшее в его волосах перышко – белое, пуховое, как из подушки, если бы подушки набивали перьями, испачканными в запекшейся крови. Его и так зачастую не слишком опрятная одежда выглядела даже слишком потрепанной. По предплечью змеилась свежая царапина. Глубокая – не с котенком заигрался. Он старался дышать ровно, но все равно получалось слишком быстро. Запыхался.
Но я ничего не сказала, промолчала и Бонни. Просто отметила про себя, что действительно – не готов. И я никогда не узнаю, на что он ради этого пошел и что преодолел. Разве что пойму, что это за место такое – с бесконечным закатом, кровавыми камнями и летним разнотравьем.
Кажется, на территории академии достаточно таких мест. Многое понять придется.
Бонни пошла первой. Щиц сказал, что здесь ему можно немножко колдовать, и не факт, что после ритуала у него останутся силы. И мы решили, что пусть он лучше немножко поддержит свою иллюзию, чем совсем нет.
Тетка быстро прочитала что-то вроде молитвы, опрыскала водой Бонни и Каркару, походила кругами, но все это время косилась на нас с Щицем, так что не заметила, как «мигнула» в какой-то момент иллюзия, обнажая вороньи кости, скрепленные вместе зеленоватым свечением.
Получилось! Бонни связали с ее обожаемой дохлой вороной, и она была счастлива. Удаляясь по тропинке, вытоптанной не иначе как предыдущими участниками ритуала, она показала нам большой палец.
Щиц взял меня за руку и увлек в очерченный красной… глиной? Или песком… Круг в траве. Я представила себе карикатурную ведьму с забавных картинок, в остроконечной шляпе и с длинным бородавчатым носом, которая ходила по кругу, размахивая мешочком с дыркой, и размечала границы. Хотя, скорее всего, это была тайе Гарьянски, а она не такая уж карикатурная. Но такие фантазии успокаивали: никто не готовится к темному ритуалу с мешочком с красным песком наперевес. Или… готовится?
Трава за мной сразу распрямлялась, будто я туда и не ступала никогда.
Пальцы у Щица были сухие, мозолистые, жесткие. Я на него не смотрела, озиралась по сторонам: раньше меня брали за руку только во время танца, ну, или папа с тетенькой. И я почему-то смутилась, как дебютантка.
Признаюсь, нечасто меня даже в танце так уверенно вели.
– Ну давайте, тайе Гарьянски, удивите меня, – сказал Щиц насмешливо, и еще несколько минут эти двое сверлили друг друга презрительными взглядами.
Я кашлянула, прерывая их милую мысленную беседу.
– Простите! Мне сказали, что тут переписывают метку академии на мою метку. Надо мной подшутили и отправили на чемпионат по гляделкам, и нужно было подойти к закату в какое-то другое место?
Теперь тайе Гарьянски посмотрела на меня и недоверчиво покачала головой.
– Я же предлагала тебе самых лучших животных, девочка.
Удав на ее шее угрожающе зашипел.
– Я выбрала, – твердо сказала я, шестым чувством понимая, что мне нельзя отвести взгляда.
Только сейчас я заметила, что глаза у этой ведьмы змеиные, без век. Но это меня не пугало. До того я хорошенько разглядела ее стоптанные туфли, ее латаное-перелатаное платье монашеского кроя, все в подозрительных беловатых пятнах, не удивлюсь, если от птичьего помета. Ее собранные в небрежный пучок седые волосы, которые, видимо, никогда в жизни не лежали даже в слабом подобии красивой прически. За ее шелушащимися красными руками, оплетенными венами, никто никогда не ухаживал.
Эта ведьма определенно жила на зарплату, причем зарплату нищенскую, и пугала меня по долгу службы. Без души, без огонька. Разве такое вообще может быть страшно? Скорее… жалко.
Я скривилась.
– Ты не сможешь его удержать, – раздраженно добавила тайе Гарьянски, – он уйдет от тебя, как только сможет. Возможно, убив. Или разбив сердце. Или… лучше бы ты выбрала черепашку.
Удав чуть подвинулся, открывая сидящую на ее плече грустную Царапинку. Мне стало ее жалко, правда, жалко… Но Щиц вцепился в мои пальцы мертвой хваткой, и его мне было жальче.
К тому же…
Я никогда не принимала решений из жалости. Это унизительно.
Выгода честнее.
– Я выбрала, – повторила я, ничем не выдавая мимолетных колебаний.
– Ты совершаешь ошибку, когда пытаешься освободить преступника. Он съел пряничный домик, – тоже мне, преступление, я едва сдержала неуместную сейчас улыбку, – и сотворил еще много зла. Ты выбрала черного колдуна, обманщика по сути своей: как думаешь, как долго он будет благодарно стирать твои платья?
Мне это надоело.
– Я выбрала, – твердо сказала я.
Тайе Гарьянски вздохнула – долго, бесконечно устало.
– Здесь я бессильна, – сказала она куда-то в воздух.
Дальше была «молитва», и хождение по кругу, и вода… но все это было неважно. Как будто главный ритуал я прошла куда раньше.

Когда мы возвращались, сначала все было нормально, но стоило нам выйти из заката в прозрачный весенний вечер, и усталость навалилась на меня могильной плитой. Кое-как, с помощью вроде бы бодренького Щица я добралась до парковой скамейки: какая же я внимательная,  в прошлый раз я и не заметила, как местная паркочащоба сменилась холмами без единого намека на деревья. А тут – раз, и все. Как щелкнуло, и один пейзаж сменился другим.
Наверное, так вышло из-за освещения.
– Ты мне что-то хотел с воли передать, – напомнила я, утомленно отдуваясь.
– Было такое, – уклончиво начал Щиц, – я скажу, но с одним условием: ты угадаешь все, что я недоговорю.
– А напрямик слабо? – возмутилась я.
Все эти загадки были мне не по нраву. Почему бы просто не выдать мне простую инструкцию, куда ходить, куда не ходить, что делать, что не делать? Я бы с удовольствием выполняла местные правила, если бы они были. Да и жульничать куда проще, если хотя бы знаешь, в какую игру с тобой играют. Все-таки нащупанный для Щица выход был счастливой случайностью, не более. Я просто угадала, что это сработает.
Но чуйка подводит часто. Куда чаще, чем холодный расчет. А я не хотела крупно проколоться.
– Не в академии, хозяйка. Здесь балом правит магия и чудеса, а они работают по своим законам. Ты знаешь хоть одну сказку, где царевне просто суют под нос нашатырь, и она просыпается? Сначала заклятье, потом феи, потом шестнадцатилетие…
– Я читала, – отмахнулась я, – веретено, сон, наколдованный злой ведьмой густой-густой лес… Поцелуй истинной любви… История основания нашего королевства. Ее все знают. Очень романтическая.
Мои подружки ее обожали. Мы ставили спектакли про Спящую Красавицу и Смелого Принца, который для нас был еще и Прекрасным. Можно простить девушкам их фантазию, потому что как не приукрасить чуть-чуть жестокую реальность? На всех портретах основатель королевства был нарисован грузным, краснолицым, хмурым человеком с глубоко запавшим взглядом и острым подбородком – и никак не подходил на роль главного героя спектакля про любовь с первого взгляда.
Накануне Дня Пробуждения мы собирались все вместе – купеческие дочери, аристократки из прилично обнищавших родов – и вышивали покрывала древним узором, символизирующим лучи солнца, пробивающиеся сквозь колючки. То же самое делали в тот вечер и крестьянки, и даже принцессы, и не было ничего душевнее этих девичьих посиделок.
Я не любила саму сказку – просто никак не могла поверить, что там все было так гладко, – но мне нравились связанные с ней маленькие ритуалы, поэтому я с удовольствием поддерживала подружек в увлечении этой историей.
Пусть и проскальзывала иногда тихонечко мышка-мысль: проснись я через сто лет в ином мире, живущем по иным законам, от поцелуя какого-то подозрительного типа, даже будь рядом со мной папенька и тетенька, вряд ли я бы сыграла свадьбу. Скорее завизжала бы и огрела принца тем, что первое под руку подвернется, спровоцировав дипломатический конфликт.
Поэтому я и не принцесса…
– А потом их сын вырос в великого полководца и из микроскопического кусочка земли, подаренного папашкой принца новобрачным, сделал большой-пребольшой кусище… Даже не знаю, может, и к счастью, что спящую красавицу поцеловал младший принц. Все равно его сын дядю первым завоевал, – добавила я.
– Еще бы ее целовал старший. Старшим не до приключений, они учатся королевством править, да и брак у них всегда династический, – по-доброму улыбнулся Щиц, – это младших вечно толкает на подвиги уязвленная гордость и безземелье. И им потакают – пусть играется, лишь бы интриги не начали строить и дворцовые перевороты устраивать.
– Ты что, младший? – не могла не спросить я.
Он так это сказал, как будто это было ему близко.
– Я единственный ребенок, – неловко передернул плечами Щиц, – но у меня есть трое племянников. Младший такой дурак… Но кровь не водица, что поделать, – он немного помолчал и перевел тему: – Так вот. Я же совсем не о том, ну. Я сегодня ночевал в бараке, и угадай, кто к нам заселился?
– А ты можешь продолжать ночевать в бараке? – спросила я.
Раз уж он сам об этом заговорил. Куй железо, пока горячо, поговорка такая, как я на собственном опыте убедилась – очень полезная, замечательное руководство к действию. Наверное, он себе там и место облюбовал, и обустроился, явно же не первый день на академию пашет. Зачем тащить человека в комнату, где живут две девушки, если у него где-то там обустроенная лежанка и теплая мужская компания?
Кажется, этим вопросом я сбила Щица с толку… или хотя бы с мысли. Он немного подумал.
– Ну, могу.
– Я просто боюсь, что фамильярам выделяют максимум хлев, а у нас ты не поместишься, и…
– Я понял, – кивнул Щиц, – вполне логичная мысль. Я думаю. Да, могу. Вряд ли они запретят мне там оставаться – слишком мелочно.
Да уж, довод-то так себе. Если судить по тем же сказкам, ведьмы существа очень мелочные и могут устроить большую гадость только из-за того, что их не пригласили на день рождения младенца незнакомые люди. Но я промолчала. Я уверена, что Щиц не будет молоть попусту. Сказал, что все нормально, значит, все нормально.
– Вот и хорошо. Так кто к вам пришел? Как вообще к вам на работу поступают? Ну, если не ты, конечно.
– Приходят, спрашивают, нужны ли работники того или иного профиля, проходят собеседование… подписывают контракт… И работают. Предоставляется еда и общежитие, паршивость комнат варьирует в зависимости от квалификации. Я живу в «передержке», барак для наемных рабочих на пятьдесят коек, – он покачал головой, – не беспокойся, там вечно пустует больше половины мест, так что я давно отгородил себе комнату на правах старожила. А что стены фанерные… так здесь везде такие. Ведьмы да колдуны – нищий народ, скажу я тебе по секрету. Светлые волшебники с подружайками заграбастали себе весь бизнес. Стоит нашим высунуться, и эти гады демпингуют по-черному, – он скривился.
– Я думала, есть такие услуги, которые могут предоставить только адепты черной магии? – удивилась я.
– И стараниями светлых они либо запрещены, либо строго регламентированы. Раньше хоть в зелья не совались, так не-е-ет! Самое доходное что?
Я задумалась.
– Лекарства? И, пожалуй, косметика.
– Подумай головой, кто будет покупать лекарства и косметику у темных? – Щиц покрутил пальцем у виска. – Бытовые яды… привороты, те, что покрепче, на крови… тараканов там травить, мужей, противозачаточное да абортивные средства… Ну так за яды приходится отчитываться этой их комиссии… якобы это мы виноваты, что любовницы жен травят. А по мне, так они, если не отравили бы, так топором зарубили, мы-то тут при чем? Противозачаточные да абортивные вообще приходится из-под полы продавать, как наркоту толкаем, право слово. – Он воздел вверх палец, – Жизнь священна! Даже если несет смерть матери, видимо… Ну и привороты запрещены, воздействие на волю. Здесь я согласен. Вот и выходит, что основной доход приносят специалисты по бытовым проклятьям, причем легально их можно только снимать. А накладываются они как-то сами, случайно, тут одна дамочка даже диссер на эту тему защитила, теперь директриса этой бумажкой от всех проверок отмахивается.
А на самом деле, тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, снимают зачастую точно те же люди, что и накладывают. Возможно, есть у них даже специальный узелок, чтобы легко свое заклятье распустить – знают, что пострадавшие к ним обратятся.
Хочешь жить, умей вертеться. А ведьмы по определению жестоки.
Я бы разве что поспорила на тему жизни, но слишком хорошо воспитана, чтобы поднимать заведомо острые темы. Меня давно научили пропускать их мимо ушей и не ввязываться в такого рода дискуссии. Это не значило, что я согласна с точкой зрения Щица; просто знала, что скамейка в парке не самое лучшее средство для переубеждения упрямцев.
Щиц хлопнул себя по лбу.
– Забыл совсем! Так вот, угадай, кто нанялся в разнорабочие?
Я задумалась. Кто бы это мог быть? Кто вообще может оказаться в рассаднике ведьм, настолько интересненький, что Щиц хочет со мной поделиться?
– Черт рогатый? – предположила я.
Щиц как-то очень уж противно хихикнул, закрыв глаза ладонью.
– Блондин, – сказал он минуты через полторы, – копыт нет, насчет рогов, уж извини, тебе лучше знать.
Я аж подскочила от возмущения, мигом уловив похабный намек… и только потом до меня дошло.
– Эл… – Я осеклась, вспомнив, что тут не стоит разбрасываться именами.
– Элий, да, – недобро усмехнулся Щиц: в сумерках его глаза отсвечивали белесым светом, – он тоже не знаком с техникой безопасности.
– Откуда ты…
– Бонни поделилась, что у тебя жених был. Очень грустная история в ее изложении, послушай как-нибудь. Настоящий эпос. Я б забыл сплетню, но больно он открыто про тебя расспрашивал, прям одно к одному. Рыжая, полненькая, голос громкий… тут таких пол-академии, но он добавил про то, что богатенькая, и я сразу сопоставил. Я молодец, хозяйка?
– Что он тут делает, он же учиться должен! – воскликнула я в смятении.
– Сгорает от любви? – предположил Щиц насмешливо.
Захотелось взять его, вольготно раскинувшегося на скамейке, за шкирняк и хорошенько потрясти, но, боюсь, он мог бы такое проделать со мной, а я вот нет. Потому что хрупкая девушка, а не грузчик. А жалко.
– Боже, какой же идиот… – вместо тряски я рухнула рядом с Щицем, спрятала лицо в ладонях… а потом решила: – Не говори ему, что я здесь. Скажи, что меня исключили или забрали, что хочешь.
– Надо же, а я думал, ты захочешь с ним встретиться, – фыркнул этот гад.
– Я думала, что он – прошлое. И я не уверена, что это не так. Мне надо… подумать. И… наверное, надо как-то ему намекнуть про имена, ладно? Позаботься о нем, очень прошу.
– Как хочешь, – безразлично сказал Щиц, – похоже, ты отдохнула? Раз уж тебя хватает на размахивание руками, пошли, дойдем до общаги. Мне еще возвращаться…
Я кивнула рассеянно.
Пока мы шли по темному весеннему лесу, я не смотрела по сторонам и даже на дорогу. Если бы меня не довел Щиц, я бы, наверное, заблудилась и не заметила.
У меня в голове вертелось слишком много мыслей: я думала, что уже сполна хлебнула последствий своей выходки с замужеством, но как всегда забыла, что в проблеме кроме меня был замешан еще один человек. Я не ожидала такого порыва – я ведь и сама в глубине души не верила, что Элий действительно ко мне что-то чувствует.
Да и этот поступок – далеко не доказательство.
Понятия не имею, что делать дальше.
Я смутно надеялась, что если отложить проблему в сторону, она решится как-нибудь сама собой…

Глава 6

Краешком сознания, совсем малой его частицей, я понимала: это сон. Но это никак не влияло на мои действия. Когда ты спишь, ты поступаешь так, как требуют от тебя законы сна, так, как должна поступить по сюжету, затеянному подсознанием. Говорят, некоторые умеют управлять своими снами, не становиться их пленниками, а диктовать события.
Что же, я – не некоторые. Во сне я безвольна.
Этот сон был совсем простенький, зато яркий. Я сразу же узнала бальный зал: настоящую лиственницу чувствуешь тонкими подошвами бальных туфелек. Она помогает девушкам летать, а юношам – крепче стоять на ногах.
Легкая, непритязательная мелодия, яркий свет люстр из феллийского хрусталя, тихонько гудят-переговариваются люди. Бал у градоначальника.
Один из моих любимых снов. Счастливый.
Здесь я знакомилась с Элием. Нэем Эли-ем. Сначала танцевала, танцевала бесконечно и беззаботно, думая лишь о собственном веселье – у партнеров никогда не было лиц и их не надо было развлекать досужей болтовней. Хотя, может, лица и были, но наутро я не могла их вспомнить: во сне мозг не тратится на несущественные детали и порой подсовывает на второй план весьма грубые декорации, которые воспринимаешь как должное.
Не гудели от усталости ноги, не стаптывались туфельки, не надоедала музыка – это тоже воспринималось как должное.
А потом меня приглашал он.
И этот сон не стал исключением.
А вот и он. Протягивает руку: я – трепет и надежда, глаза потупив, руку подаю. Стучит сердце, и музыка вторит в такт. Сейчас я знаю, что будет, я предвкушаю – тогда я не знала, но каким-то шестым чувством понимала, что это не просто приглашение. Что у этого танца будет будущее. 
Высокий, статный, широкоплечий мужчина. Он умел вести: с таким партнером не опозориться даже самой неуклюжей девушке, и деревянная кукла будет порхать, как балерина, в сильных и умелых руках. А я далеко не неуклюжа: мне нравится танцевать и вызывать восхищение, и плавность и четкость моих движений заставляют забыть о моей полноте даже самых лютых завистниц. Сейчас я изящество, и того, что есть у меня, не добиться даже самым жестким корсетом. Я владею своим телом, как никто другой, и доверяюсь сильным рукам не потому, что не знаю танца, а потому, что хочу довериться.
В танцах мне нет равных, как во сне, так и наяву, и я греюсь в лучах собственного превосходства, оставляя партнеру самое сложное – вести.
Ощущение широкой ладони на талии греет кожу. Дыхание на обнаженном плече, прикосновения сильных пальцев: танец иногда становится обещанием чего-то большего… как сейчас.
Сам этот сон – предвкушение и обещание, ожившая мечта, идеальное воспоминание, потому я так люблю его.
Я пока не поднимала глаз: как и в вечер нашей первой встречи, я изображала смущение и робость. Эта смесь чем-то похожа на невинность, в которой я, увы, никогда не была сильна.
Ведь настоящая, неподдельная невинность – это состояние души. Внутренняя чистота… и наивность, переходящая порой в глупость. Невинная душа несвободна. Она скована рамками искренней доброты и врожденной морали, ни шага влево, ни шага вправо, вместо хитрости – лукавство, главная сила – слабость. В этих тисках я не могла бы дышать, и иногда мне жаль, что я такой родилась.
Если бы я поделилась подобным наблюдением с подругами, меня бы назвали завистницей – и, пожалуй, были бы правы.
У меня не было того, что есть у по-настоящему кротких и робких девушек: у меня никогда не находилось должной порции смирения. И я знаю, что была бы куда счастливее, если бы Бог выдал мне его от рождения, как дарит многим другим, ведь смирение украшает любую девушку. Увы, здесь меня обделили.
Но у меня достаточно ума и сноровки, чтобы его изображать, хоть на это и приходится тратить немало сил.
Тот, кто ведет меня в танце – идеален, как недостижимая мечта. Если и были на том балу какие-то огрехи, то сон не собирается их повторять, зачем?
Значит, и я должна быть идеальна, как мечта. Я всегда помню, чему должна соответствовать.
Я помню… но в этот раз совершенно не хочется.
Этот момент всегда прекрасен: мы танцуем в середине зала, и я знаю: на нас все смотрят и нам все завидуют. Сон растягивает предвкушение, позволяя насладиться им вволю. Я знаю, кого увижу, стоит мне поднять голову, и эта уверенность – тоже немалая часть удовольствия.
Но время приходит даже во сне. Неведомый сценарист с хрустом размял пальцы и снова взялся за перо: настал момент кульминации.
Короткий взгляд из-под ресниц – в этот раз я не смогла удержаться от любопытства, и посмотрела куда раньше, чем в тот раз… Чем, кажется, разрушила сценарий, и сон разрушила. Потому что тут же, диссонансом, заметила какую-то неправильность.
Сценарист обиженно скривил губы и легко черкнул пером, вымарывая мою судьбу.
Кажется, даже оркестр вдруг сбился с такта, замерцали лампы, нечеловечески исказились лица стоящих у стены подруг. Что-то не так. Сильные руки – но не те, не те! Широкие плечи… но где кадетская форма… и тот ли танец?
Тот ли человек склонился передо мной, чтобы поцеловать мне руку и отвести к папеньке?
Нет.
Сейчас он разогнется и поднимет лицо. Чужое лицо. Неправильное.
В этот раз меня пригласил не нэй Элий; наверное, мне не хватило смирения. Как несчастный влюбленный на пороге врат из Холодного Ада, я оглянулась слишком рано, и теперь мой лучший и счастливейший сон превратился в нечто совсем иное.
Пора было бежать, пока не случилось непоправимое. Я не могла изменить сюжет – но я могла проснуться раньше, чем пустые тревоги из реальности испортят мой лучший сон. Если в танце меня ведет не нэй Элий, то не нужно танца. Пусть я не уверена, люблю ли его и любила ли хоть когда-нибудь, на память я все же не жалуюсь и помню, как обещала ему ждать непременно, ежели куда отошлют.
В результате отослали меня – но это несущественные мелочи, которые в клятве не уточнялись.
Я рывком села на кровати, опустила ноги на холодный пол, чтобы точно проснуться.
Нет. Не было у него серых глаз. Я их не видела – успела проснуться раньше. А если и были – это просто человек из сна, слепленный из волнений и забот вчерашнего дня, можно забыть.
Я же проснулась.
Вовремя.
Значит, все в порядке.
В темноте я никак не могла найти второго тапка. Досадно. Тетенька говорила мне, что нельзя ходить в одном тапке, в одном чулке, в одном носке и в одном башмаке тоже нельзя. Мол, во втором, пустом, заведется двойник, который начнет красть жизнь и удачу, присосется, как пиявка, и не отцепишь.
Я верила в это, когда была совсем маленькой. Представляла себе двойника: это была страшная худая девочка с провалами вместо глаз и огромным круглым ртом-присоской. Она иногда являлась ко мне в кошмарах вместе с другими обитателями многочисленных тетенькиных предостережений и причмокивала алыми губами, за которыми пряталось десять тысяч рядов мелких острых зубов.
Я просыпалась с криком и шла зажигать погасший ночник – я терпеть не могла нянечек в своей комнате и всегда на ночь выгоняла их за дверь. Шла босиком, потому что боялась не успеть сунуть в тапок вторую ногу раньше, чем там родится двойник. Поэтому у меня в комнате такой пушистый и теплый ковер, а не холодный пол, как здесь.
В детстве я обладала живым воображением. Мне было скучно в нашем большом городском доме совсем одной, и я сама придумывала себе игры и жадно ловила каждое слово тетенькиных страшилок, впитывала их как губка, запоминала наизусть: так себе замена сказкам, которые рассказывают детям заботливые матери, но у меня другой не было.
Конечно, были и няньки, но они не могли дать мне и капли того тепла, что дарила нэйе Улина. Как правило, им было все равно – была бы я жива да здорова.
А нэйе Улина сразу взяла меня под крыло. Может, потому что у нее когда-то давным-давно умерла маленькая дочь. Кроме той, мертвой, у нее еще четверо живых дочерей, но, как говорит тетенька, «призраки детей держатся за живых дольше всех, потому что живые сами не хотят их отпускать».
Вместо сказок нэйе Улина рассказывала мне рецепты, направив мое воображение в совсем иное русло. Жаль, что она не пришла на пару лет раньше. Ей хватило всего нескольких недель, чтобы мне стали сниться тортики вместо кошмаров. Она справилась куда лучше докторов, которых папенька выписывал пачками сначала из столицы, потом из-за границы. Думаю потому, что мне была нужна любовь, а не пилюли…
А после первого бала я совсем забыла детские страхи и беззаботно бегала по комнате в одной туфельке, не в силах припомнить, куда же я задевала вторую. Тетенька вечно говорила всякие гадости – и что же, все слушать? Двойник-вампир, ерунда какая! У меня появились другие развлечения.
И вот сейчас я снова чувствовала себя одинокой. Призраки старых страхов воскресали в душе. Кроме девочки-пиявки было ведь и множество других чудовищ. Тетенька поведала мне и о той, которую увели незнакомцы, и о страшном старом цыгане, и о прокаженном нищем, который заражает сумасшествием, если с ним заговорить, и о многих-многих других.
А я была в академии. В месте, где темнота настолько тонкая, что, кажется, вот-вот порвется, выпуская воображаемых монстров с вполне реальными клыками. В месте, которое дышит древней магией – и кто знает, что служит ее источником? Я пока видела лишь кровавые камни на вечном закате.
Дома было спокойно. Папенька – очень приземленный человек, он крепко стоит на ногах. И дом он построил очень приземленный, чистенький, с глубокими подвалами-корнями. У моего дома надежные толстые стены, и я своими глазами видела накладные на самые обычные кирпичи, из которых они построены. Ни капли магии – только труд рабочих, который папенька оплатил достаточно хорошо, чтобы обойтись без эксцессов вроде бутылочных горлышек в каминной трубе.
Даже тетенька в этом доме была обычной пожилой женщиной, чуть строже, чем тетеньки моих подруг, то есть… как бы объяснить? Высохшая старая дева с дурным характером – это всего лишь старая дева, даже если у нее рыбьи глаза и злой язык.
Но это место… В нем тетенька превращалась в ведьму. И оно пыталось сделать ведьмой меня. Я всей кожей чувствовала испытующий взгляд: вот-вот меня проглотят, переварят и сделают кем-то другим.
Искалечат мои сны, мои чувства, мои мысли, мою душу.
Сегодня. Завтра. Когда-нибудь. Однажды я не успею проснуться вовремя. Я начну танец с другим…
И сама этого не замечу.
Я спряталась под одеяло, подогнув озябшие ноги. Думала, буду дрожать до утра… но, вслушавшись в тишину, различила вдруг тихое сопение и вспомнила, что совсем рядом, буквально в нескольких шагах за ширмочкой, спит Бонни.
А значит, я не одна.
Впервые в жизни я обрадовалась тому, что делю с кем-то комнату. Вдвоем проще отбиться от чего угодно. Бонни бойкая девчонка. Не подкачает.
Так что я довольно быстро заснула и до самого утра продрыхла как младенец – без снов.

Мой первый учебный день начался, на мой вкус, слишком уж рано. И это с учетом того, что мы с Бонни почти что проспали завтрак и проспали бы занятия, если бы верный Щиц не забарабанил в дверь.
Судя по звуку – кувалдой. Кулачищи у него, конечно, ого-го.
Вообще весь его облик как будто предназначен для того, чтобы он мог делать тяжелую работу задешево. Я заметила, что для такого сильного мужчины он удивительно мало ест.
Мой папенька после налоговой проверки уговаривал целого кабана почти в одиночку, а Щицу достаточно тарелки каши нездорового серого цвета на завтрак, чтобы таскать тяжести все утро.
Я вот эту кашу вообще есть не могу.
Через рекордные пятнадцать минут я сидела за столом в столовой – растрепанная, не накрашенная, заспанная, в дурацкой форме академии, которая шла мне как корове седло, и опасливо тыкала ложкой в корочку на холодной каше.
Щиц наворачивал так, что у него за ушами трещало, Бонни аккуратненько поклевывала ложечкой, но с такой быстротой, что тарелка уже была почти пуста, одна я просто не могла себя заставить попробовать этот подозрительный продукт неизвестного происхождения.
– Что это вообще?
– Овсянка, – сообщила Бонни, – а что? Вкусно, полезно… Они даже на молоке ее сварили, а не на воде, надо же…
Ее ложечка так и дзень-дзень-дзенькала по миске. Щиц уже доел и теперь смотрел на мою кашу очень голодным и жалостливым взглядом.
В купеческих домах овсянку не ели. Из каш я знала только шенский рис на пару, коричневый шенский рис, гречку, с которой традиционно подавали поросенка, чечевичный суп, такой густой, что он походил на кашу, и который был традиционным блюдом на День Объединения Семей, потому что засветился в Божьей Книге. А, и перловку еще, потому что ей кормили наших сторожевых собак.
Папенька предпочитал дворняг породистым псам, мол, они куда умнее и жрут все, что им дают. Хотя не уверена, что наших псов уже можно было назвать дворнягами. Ведь папенька давно устроил целый питомник и продает отобранных щенков по заоблачной цене. Псы Дезовски и правда очень умные и могут хоть гвозди есть – и ничего им не будет. Воры неоднократно пытались отравить наших псов – я сама видела, ничего их не берет. Поговаривают, папенька ради этого обращался к колдунам, но тут врать не буду, чего не знаю, того не знаю.
Овсянку я встретила в первый раз, и она мне совершенно не понравилась. Есть что-то до крайности неаппетитное в серой еде. У меня желудок совсем не такой крепкий, как у наших собак, так что я стараюсь не есть такого рода подозрительную пищу.
Я подвинула свою тарелку Щицу.
– Вот, если хочешь.
Уговаривать его не пришлось. Каша просто… исчезла и все.
Я попыталась намазать масло на хлеб. Удивительно, но это тоже оказалось почти непосильной задачей: масло оказалось таким холодным, что сложно было даже чуть расплющить этот кубик столовым ножом.
– Лучше съешь хоть что-нибудь, – посоветовал Щиц, наблюдая за моими попытками, – день будет долгий.
Похоже, на моем лице все-таки отразилось мое навязчивое желание прекратить мучить бедное масло и мучиться самой, и просто выпить чаю.
Я такими темпами похудею.
Я всегда была полненькой. Папенька полненький, маменька на портретах такая пышка… Только тетенька худющая и плоская, как вобла, но это странная шутка природы, а я вот совсем не шутка природы. Так что я знала, что нет особого смысла напрягаться, полненькой я и останусь.
Иногда, конечно, хотелось чуточку похудеть, особенно когда я смотрела на тоненькие талии хрупких подружек, обтянутые тканью дорогущего платья. Кажется, сожми партнер в танце пальцы чуть сильнее, и они хрустнут и переломятся пополам. К счастью, корсет достаточно прочный, чтобы хранить худышек от таких трагических случайностей.
Думаю, я с головой выдала себя этим зубоскальством и не буду скрывать: бывали моменты, когда я хотела стать такой же неистово, всем сердцем. Только каким-нибудь волшебным образом, чтобы не пришлось ограничивать себя в еде или целыми днями скакать на лошади и грести на лодке. Просто пуф! Худышка.
И вот – Академия ведовства и чародейства, кажется, готова исполнить мою мечту. Только без самого ведовства и чародейства. Меня просто заморят голодом.
Я дожевывала бутерброд, когда Щиц вдруг вкрадчиво, этак ехидненько, спросил:
– Не хотите ли встретиться с женихом, Еленька?
И кивнул куда-то за меня.
Я поперхнулась. Щиц сидел напротив меня, лицом к входу, и всячески намекал, что, чтобы увидеть нэя Элия, мне достаточно обернуться.
Вместо этого я замерла и с трудом смогла выдавить из себя хоть пару звуков.
– …Что?
Бонни тут же заозиралась по сторонам.
– Это где же он, где же? Так романтично! Неужели он последовал за тобой в академию, Эль? Вот ты счастливица! – затараторила она. – Ну кто же, ну?
– Во-о-он тот блондин, только вошел, – учтиво подсказал Щиц.
У меня руки так и зачесались стереть ухмылочку с его лица.
– Ого-о-о! А красивый! Ты такая везучая, Эля! – Бонни сделала такое движение, как будто подскочит сейчас вверх и бешено замашет руками, чтобы подозвать Элия.
Я ущипнула ее за руку. Просто взяла и ущипнула.
Наверное, получилось больно. Может, останется синяк… да какой там синяк – синячина! Я тут же раскаялась в своем поступке. Я никогда никого не била и не щипала. И не кусала. Я слышала от тех подружек, у которых были сестры и братья, о детских драках, о том, как они выдрали сестре клок волос, например, и совсем немножко завидовала, что у них есть с кем подраться и кого прикрыть от нянечки… но сама я никогда не дралась, даже в детстве. И мой порыв был неожиданным даже для меня самой.
Бонни пару раз моргнула, смахнула подступившие слезы. Молчание оно… тихое. Впервые в жизни слышу обиженную тишину. Она тоже не ожидала.
Потерла красное пятно на руке, отвернулась. Замолчала. Молчаливая Бонни это… зябко. Неуютно. Не знаю даже, как описать.
Щиц отвел глаза. Наверное, на моем лице отразилось что-то не то. Наверное, оно было страшное. Я себя не контролировала в тот момент, иначе не начала бы щипаться и вообще… Просто Бонни, она… Напомнила мне моих старых подружек. Они говорили то же самое, а я… я всегда соглашалась, от всего сердца, абсолютно искренне, ведь мне и правда повезло, и он такой красивый и высокий, и голубоглазый, и широкоплечий, и смешной, и военный, и решительный, и мужественный, и…
Я просто не знала, что со мной творится. Раньше я порхала от счастья, стоило мне только подумать о нэе Элии, я готова была связать с ним свою жизнь, растить его детей, вести его дом, разделять его горести на неравные части и нести большую на своих плечах. А сегодня, когда я услышала слова Щица, я, вопреки собственным ожиданиям, не воспарила – я подумала, насколько же это все хлопотно. Что ему не стоило все усложнять. Что он должен был сдаться, когда тетенька ему отказала. Но ведь это… романтично? Он поступил как влюбленный. А я… я чувствую не то, что должна.
И я запуталась.
– Извини, – сказала я Бонни, – я растерялась. Давайте просто… пойдем, ладно?
– Угу, – буркнула Бонни, подхватывая сумку.
Я поежилась.
В форменном платье было прохладно, но вряд ли мне из-за этого вдруг стало так холодно.
Щиц прокашлялся.
– Тут есть служебный выход, – мне показалось, или его голос звучал самую чуточку виновато, – если не хочешь… ну… сталкиваться… в общем, можно выйти через него, и ты не столкнешься.
– Замечательно, – улыбнулась я.
Это была моя специальная дежурная улыбка, которую я долго отрабатывала перед зеркалом. Иногда улыбаться совсем не хочется и не получается, как когда папенькина шахта обвалилась и десять тел так и не нашли. Но газетчики кружат вокруг твоей семьи, и нельзя показать, что дела пошли плохо. И надо что-то делать. Надо показать, что у папеньки все под контролем, потому что стоит показать слабость – и судейские, как бешеные псы, вцепятся в наши глотки.
И тогда я накрепко запомнила, что улыбка – это всего лишь напряжение определенных групп мышц.
Конечно, приезд нэя Элия в академию не сравнить с той страшной трагедией. Я и сама не понимаю, почему я не в восторге от этого его поступка.
– Но почему? – спросил вдруг Щиц. – Если послушать того парня, не такой уж выходил мезальянс…
– Говорят, ты попал в рабство потому, что нарвал капусты в личном садике ректора, – буркнула я. – Может, поговорим о всех тех слухах, которые ходят о тебе?
Мне не нравилось, что мой фамильяр, похоже, решил завести дружбу с моим женихом. Он же мог рассказать, где я, просто из-за мужской солидарности. До того, как я буду готова сказать нэю Элию хоть что-нибудь.
Академия всего за несколько дней что-то во мне сломала. Что-то важное. И я не хотела встречаться с Элием до того, как верну себе прежнюю себя. Или хотя бы пойму, что именно сломано.
Я боялась, что он разочаруется во мне. Он ведь уже сломал свою жизнь, когда приехал сюда – в кадетском корпусе очень строго с самоволками. Каково будет понять, что это все было бесполезно? Что, если он не примет меня новую? Папенька знал меня с рождения, он менял мне пеленки, он играл со мной в шахматы, защищал от тетеньки, учил считать в столбик.
Говорят, родительская любовь – безусловная.
Но папенька разочаровался во мне, когда я оказалась ведьмой. И я не могу этого забыть. Может, чуть позже эта рана в моем сердце заживет. Но пока она свежа и кровоточит.
А нэй Элий, он… любил шаловливую купеческую дочку, баловницу, мотылька, танцующего при свечах бальных залов. Мы с ним не так уж долго знакомы, и он знает лишь ту меня, что я тщательно создавала для него.
И за этой девушкой он отправился в академию.
И смогу ли я пережить момент, когда он от меня отвернется? Когда, ожидая увидеть Еленьку, увидит Элю, свежеиспеченную ведьму?
Он разрушил свою жизнь ради той, кого уже давным-давно нет. И это я виновата.
С одной раной в сердце я еще проживу. Здесь целебный воздух и добрые люди. Здесь куча дел, которыми можно заняться, чтобы отвлечься от мыслей о доме.
Но я не хочу вторую. Пусть Элий гонится за мечтой, мечта – это прекрасно.
Здесь много девушек, и каждая – ведьма. Может, он составит чужое счастье.
Мне противно трусить, и мне гадко думать о той девушке, которая окрутит Элия, но пока я просто не готова за него бороться. На меня слишком многое свалилось.
Я слишком боюсь проиграть.
И я рада, что мои друзья это поняли и больше об Элии не заговаривали до самого вечера. Благо, нам было чем заняться и без этого.
После завтрака начались уроки.
То еще развлечение, я вам скажу…

Глава 7

На первом занятии пятнадцать великовозрастных дур перерисовывали из учебника в тетради алфавит и пытались его учить. Преподаватель – слава богу, не тетенька, а очень симпатичная молодая женщина, – очень мило пояснила нам все неясности и ответила на море вопросов, но от этого алфавит более понятным почему-то не стал.
Говоря «пятнадцать великовозрастных дур», я, конечно, включаю и себя в их число. Потому что при первом столкновении с алфавитом древнего магического языка хашасса именно бездарной идиоткой я себя и чувствовала.
Я с детства занималась языками и знаю хорошо как минимум три. Я не помню того дня, когда не могла бы прочесть надписи на шенском или яталийском. Безусловно, я не родилась с этими знаниями, просто тетенька принялась за мое обучение так рано, что я и не помню, когда именно оно началось и не помню, как себя чувствовала, когда начинала.
Я могла путаться в грамматике или спряжениях глаголов, но никогда раньше буквы чужого алфавита не молчали, когда я на них смотрела. Я знала, как они читаются, и для этого мне не приходилось ничего судорожно вспоминать, просто… читала их и все.
Да, в шенском мне иногда встречались незнакомые иероглифы, но и их можно было разобрать на ключи или хотя бы догадаться о значении по контексту. Но тут… Эти знаки не были похожи ни на один алфавит, который я изучала ранее. Встреть я какой-нибудь на улице, бы приняла его за обычный рисунок.
Это было совершенно незнакомое мне чувство глухоты. Я смотрела в книгу и не видела абсолютно ничего. Рядом была расшифровка, но мысленное усилие, которое необходимо было совершить, чтобы сопоставить ее со знаком, было почти мучительным.
Думаю, если бы я, как Бонни, с трудом понимала бы даже свой родной алфавит, это занятие не принесло бы такого смятения в мою душу, потому что мучительность чтения для меня была бы в порядке вещей; хашасса не стал бы моим любимым уроком, но не вызывал бы и того глухого раздражения, которое теперь ворочалось угрюмым ежиком в моем сердце.
Следующим уроком была математика. Оказалось, что многие девочки даже не могут рассчитать долю от целого, а ведь без таких знаний нечего и пытаться разобраться в зельеварении.
На этом уроке нас просто тестировали, чтобы распределить по группам. Чтобы тем, кто способен решать уравнения с неизвестными, не зевать на одном уроке с теми, кто в силу крестьянского происхождения или же предубеждения родителей против девичьего образования не способен даже досчитать до ста.
Для меня этот тест оказался труден вовсе не заданиями. Я могла бы решить все. Сложнее всего для меня было рассудить, какой уровень математических знаний приличествует девушке моего положения и достатка.
Я не могла позволить себе показать, что считаю чуть ли не лучше папеньки: а вдруг он узнает? Он всегда расстраивался, когда тетенька ловила меня носом в математических книгах. Порядочная дочь таким не занимается – она ищет мужа, который будет заниматься мужскими делами для нее. А если слишком увлекаться математикой, то можно и заболеть.
Сложить два и два должна уметь каждая: как иначе торговаться на рынке или рассчитать служанку? Но более сложные вещи женщине доступны быть не должны, ведь женщины для них и не приспособлены вовсе.
И вот в академии ведьм мне дают самый обычный листок, только вот в конце него – задача на производную. Что-то о скорости растворения какого-то лекарства… Нужно посчитать время. Легко, но… Что это? Ловушка? Или ведьмы не подвержены тем женским болезням, которые случаются из-за математики?
Или этих болезней вообще не существует: я ведь могу решить последнюю задачу точно так же, как могла решить ее до того, как отравила нэйе Улину. Но я ничем не болею, моя голова не рискует взорваться…
Я и сама не заметила, как решила все. Правда, на черновике. Аккуратно переписала все до задачи с тремя неизвестными и застыла с черновиком в руках. Покосилась на сидящую рядом Бонни: она старательно вычисляла, сколько же получится, если сложить одну восьмую с одной девятой, и настолько погрузилась в это увлекательное занятие, что отвлечь ее было бы преступлением.
До конца занятия оставалось еще больше его половины.
Я скомкала черновик, потом расправила, потом снова скомкала.
Есть ли у меня право решить все?
Или я прослыву той странной девчонкой с распухшей от долгих занятий головой, к которой лучше не подходить, чтобы не заразиться дурной болезнью? Вон как неодобрительно смотрит на меня сухощавая пожилая ведьма-преподавательница. Ее темные умные глаза будто пронизывают меня насквозь, и… кажется, вот-вот она ко мне подойдет и попросит выйти и не маяться дурью, если я ничего не знаю… или знаю слишком много?
Она уже направилась ко мне.
И я снова, уже решительно, скомкала черновик, точным броском отправив ее через весь класс в мусорную корзину, и протянула ей свой лист с ответами:
– Вот. Я больше не могу.
Кажется, на строгом лице промелькнуло огорчение.
Может, я ошиблась? Может, взгляд ее вовсе не осуждающий, а просто изучающий? Я не могла не привлечь внимания, пока шуршала черновиком. И лицо у нее вовсе не злое. Мягкий безвольный подбородок, бесчисленные морщинки в уголках рта, носик кнопкой, глаза большие, а брови не привыкли хмуриться: лет тридцать назад она была милашкой, как пить дать, а сейчас просто забавная… не старушка даже, так, женщина в летах.
– Еще столько времени, – сказала она мягко, – может, еще подумаешь? Следующая задача не такая сложная, если ты справилась с предыдущей, то, мне кажется…
Я уже хотела было кивнуть и сесть на место, но… Нет, нет и нет. Если тетенька узнает… если эта женщина – знакомая тетеньки… Разве можно?
Я вся покраснела от невообразимого стыда. Прилившая к голове кровь билась в висках, и я, кажется, начала понимать, откуда пошли слухи про взрывающиеся мозги.
Но я не понимала, почему же мне стыдно. То ли жаль было расстраивать эту милую женщину, то ли мерещился строгий голос тетеньки, отчитывающий меня за неприличные для юной девушки интересы… или все сразу.
– Я больше не могу, – повторила я поспешно и встала из-за парты.
На глаза наворачивались слезы, но нельзя было позволить себе расплакаться.
– Не могу и все, – тихо сказала я, сунула свой лист ей в руку и вышла из класса.
Шенский я просто прогуляла. Не хотела видеться с тетенькой, от одной мысли о ней становилось тошно. А она у нас должна была появиться на первом занятии. Поговаривали, что она наберет себе самую лучшую группу. Смела ли я надеяться, что набирая себе девчонок для битья, она забудет позаботиться и о своей непутевой племяннице?
Так что я, только заметив знакомую сухощавую фигуру, просто взяла и выпрыгнула в широко открытое окно первого этажа, припустив в парк со всей доступной моим ногам скоростью. Что я, шенского не знаю? Не знаю, чему она меня может научить?
Она же уже дала мне «лучшее домашнее образование, которое только могла дать».
Ну нет. Не хочу я к ней, не хочу и все.
Надоело.
Вот так я заделалась прогульщицей в первый же день. И нисколько об этом не жалела. Все равно за меня будут исправно платить, а значит, я могу делать то, что хочу – пока я приношу доход этим бедным ведьмам, которым светлые доходы урезали, они такую дойную корову не зарежут, а будут тянуть за рога и копыта.
Не дуры ведь.
Но случилось так, что я забыла одну очень-очень важную вещь: парк только на словах назывался парком. На самом деле ведьмы вырастили у себя под боком очень живописный и прекрасный в своей естественности дремучий лес.
Коварство такого леса заключается в том, что вот ты вроде идешь-идешь по тропинке, а потом она вроде бы кончается, а вроде бы чуть дальше люди тоже ходят: прошлогодние листья примяты, да и вообще… и ты продолжаешь свой путь уже по этому намеку на тропинку, потому что если идти без цели, лишь бы от учебного замка подальше, то и возвращаться вроде как незачем.
А потом оказываешься где-то в неизвестном месте, и вообще непонятно, как ты туда забрел и где была твоя голова, когда ты это все затеял.
Когда моя обида на весь этот несправедливый мир вокруг чуть поулеглась и я начала воспринимать то, о чем отчаянно сигнализировали мои глаза, – а именно, что я непонятно где и вообще заблудилась, – просто присела на поваленное дерево.
И это было моей второй ошибкой.
Буквально через секунду я вскочила с этого дерева и начала выплясывать на месте танец настолько дикарский, что родись я в этом лесу и будь вскормлена какой-нибудь волчицей, все равно не смогла бы станцевать натуралистичнее.
Испачкавшееся в смоле и какой-то гнили форменное платье мне потом было совершенно не жалко; его большим достоинством было то, что его просто невозможно было испортить, настолько оно было гадким. А вот себя – очень даже. Я ухитрилась присесть на муравейник.
А после судорожных прыжков и отряхиваний я поняла, что если раньше просто не знала, где я, то теперь даже понятия не имею, откуда пришла и в какую сторону возвращаться.
Наконец я избавилась от последнего насекомого. Оглянулась по сторонам… и тут, пожалуй, впервые в жизни по-настоящему испугалась.
Раньше я и подумать не могла, что в лесу столько жителей. Куда ни плюнь – какой-нибудь жучок, паучок или гусеница. Куда ни присядь – гриб или муравейник. Под ногами – трупы опавших листьев, сырая земля, несмелые ростки деревьев, которым все равно не хватит света, чтобы выжить.
О животных покрупнее я старалась не думать. Нет, они, конечно, хотя бы пушистые, в отличие от той поганого вида сороконожки, которая упала мне на руку без суда, следствия и объявления войны. Но они же еще и крупные! Ладно белочки, которые, кстати, тоже болеют бешенством и вполне могут кого-нибудь им заразить. А лисы? А волки? А медведи?
Почему-то этот лес не оставлял мне ни капли сомнений: здесь водится кто угодно. Даже тролли наверняка облюбовали себе развалины какой-нибудь хижины лесника где-нибудь поблизости. А леший?
Но потом я все-таки смогла взять себя в руки. Как ни странно, успокоило меня именно то обстоятельство, что в лесу, несомненно, водились звери: где зверюшки, там и Бонни. Конечно же моя милая подруга сможет вывести меня из леса.
Сначала найти, а потом вывести.
Единственное, в чем я не была уверена – это когда Бонни меня хватится. Да, шенский был последним уроком на сегодня, но мало ли, куда я пошла гулять. Может, Бонни вообще воспринимает прогулки в лес как нечто само собой разумеющееся. Кто знает, как долго деревенские гуляют в лесу. Хорошо если днями, а если неделями? Или уходят туда на месяцы?
К счастью, в мою голову пришла успокоительная мысль: если я не пойду на занятия завтра, меня начнут искать уже старшие ведьмы. Наверное.
Или хотя бы тетенька захочет надрать мне уши…
Я села на еще одно поваленное дерево, которое на первый взгляд упало совсем недавно и еще не успело обзавестись ни муравьями, ни трутовиками. И стала ждать.
Рядом со мной рос куст каких-то красных ягод, но я пока была голодна недостаточно, чтобы пробовать какие-то подозрительные ягоды в подозрительном лесу.
И я просто сидела, сидела, сидела и смутно надеялась, что меня найдут раньше, прежде чем я одичаю настолько, чтобы все-таки ягоды попробовать.
Я успела было заскучать, но тут передо мной возник старичок.
– Драте, – сказал он ворчливо, – за тр’вами приперлься, аль чо?
– Что? – переспросила я.
Старичок весь был какой-то узловатый, корявый, изогнутый. Несколько длинных седых волос обрамляли покрытую бесчисленными родинками лысину, а морщин на лице было столько, что в них чуть ли не терялись глаза и рот. Хотя нет, у глаз просто не было и шанса потеряться: такие они были выпученные. На шее тоже была длинная складка: я раньше не видела такого, чтобы у человека шея обвисала, как у индюка.
Говорил он невнятно, зажевывая собственные губы и слова.
– Чо надо, грю?
Вот это я более или менее поняла.
– Заблудилась, – я развела руками, потом немного покопалась в памяти на предмет слов попросторечнее, – заплутала, грю.
Он протянул ко мне руки: страшенные руки, я вам скажу! Перевитые взбухшими венами, мозолистые, огромные лапищи – ладони больше, чем у Щица! Когти как у охотничьих ястребов, которых мой папенька как-то раз затеял разводить. Правда, это его дело быстро прогорело, потому что у папенькиных ястребов завелась дурная привычка откусывать хозяевам пальцы: слишком уж агрессивную он вывел породу.
Я невольно вспомнила, как легко папенькин любимец разодрал такими когтями дворовую собаку. Взвизгнула, попыталась отскочить, но запнулась о бревно, на котором сидела.
К счастью, накидываться на меня и раздирать на клочки никто не торопился.
– Во дура! Я ее из лесу вести хочу, она ореть!
Я встала, отряхнула платье, попыталась выпутать из косы застрявшую ветку.
– А вы кто?
– Лесник! – буркнул он.
– Ведите…
– Ты ведьма иль подколдовка? – спросил старичок подозрительно.
Я понятия не имела, кто такая подколдовка, но звучало не слишком приятно. Велик был соблазн ответить, что ни та, ни другая, и заодно назвать свой домашний адрес: а вдруг это настолько волшебный лес, что старичок сможет вывести меня туда? Но я понимала, что кончится это еще одной до ужаса утомительной поездкой в карете.
Да еще и уроки придется нагонять.
И все-таки называться ведьмой совершенно не хотелось.
– Учусь в Академии ведовства и чародейства.
– Ведьма, значица, – сказал старичок и бодро куда-то почухал.
Иначе его походку и не назовешь. Он переваливался с ноги на ногу, кряхтел, постанывал, хватался за сгорбленную спину – и при всем при этом шел очень-очень быстро.
Я устремилась за ним.
– Нет! – сказала я, едва с ним поравнявшись, – Не ведьма я!
Старичок чуть сбавил ход, осмотрел меня с головы до ног.
– Гдет я тя, рыжуха, видел. Лет сорок тому… писят? Ты не Дезовски ль?
– Д-дезовски, – вздрогнула я.
– А меня Жешком кличут, – сказал он и растянул губы в улыбке: рот у него оказался такой широкий, что я смогла разглядеть, наверное, штук сорок гнилых, но все еще острых зубов.
Его зубы произвели на меня неизгладимое впечатление. До сих пор эта незабываемая улыбка снится мне в самых страшных кошмарах.
Наверное, я очень уж побледнела, раз он решил меня приободрить. По плечу вот похлопал.
– Да не боись! Я ж не разбойник какой! Служу здесь, лес сторожу. Молодые часто не туда забредают, а я пусть старый, но нюх не теряю. Ты, небось, Алите внучка, а? А звать тя как?
– Эля, – коротко соврала я.
Старичок, кажется, чуть-чуть обиделся, но очень старался виду не показать. Достаточно забавное вышло зрелище…
Вообще, стоило ему узнать мою фамилию, он как-то и когти спрятал, и шаг сбавил, так что мне не приходилось больше нестись за ним, спотыкаясь о всевозможные корни и отдуваясь.
– Ну не хошь грить, и не надо, – изо всех сил не надулся он, – вона твоя тропинка, по ней иди и выйдешь аккурат куда надо.
Я остановилась, поклонилась, как тетенька меня учила когда-то чужим домашним алтарям кланяться: старичок казался мне духом этого леса, хоть я и понимала, что, скорее всего, он и правда просто очень старый лесник.
– Спасибо, дедушка, – улыбнулась как можно шире – и получилось совсем не фальшиво, потому что я уже видела вдали сквозь ветки крыши академии, и мое дурацкое приключение, кажется, закончилось благополучно, а все благодаря ему, – если бы не вы, я бы пропала! Вывели!
Старичок весь зарделся, глазами заблестел.
– Да ничего, – отмахнулся, – Алите привет передавай.
– Отломлю за вас горбушку, – кивнула я, – обязательно.
Папенька купил семейную усыпальницу очень-очень давно, еще до моего рождения, для своей матери, моей бабушки. Через несколько лет туда положили и маму…
Это очень помпезная усыпальница, вычурная, в позолоте и массивных мраморных ангелах… Самая красивая на кладбище. Или хотя бы самая богатая.
Но не думаю, что папеньке это хоть сколько-нибудь помогает ее посещать. Последние несколько лет все причитающиеся на День Мертвых ритуалы провожу я. Я разламываю хлеб, сыплю соль. Я зажигаю свечи, подбираю букеты и кладу их на плиты. Мне проще: я не знала бабушку, да и мамы не знала толком.
Кому-то легче, если они ходят на могилы к любимым; а кому-то проще запереть боль далекодалеко и не позволять себе к ней возвращаться. Папенька такой человек: он слишком любил и мать, и жену, чтобы приходить на их роскошную могилу. Когда я выросла достаточно, чтобы исполнять все те формальные ритуалы, которые требуются от купеческой семьи по отношению к их мертвым, я взяла на себя эту ношу. И, хоть я еще об этом и не думала толком, возможно, мне придется отпрашиваться в академии на все сколько-нибудь значащие праздники, чтобы делать это и впредь.
Когда я сказала леснику про хлеб – без задней мысли, мне казалось, что такой старик уже привык слышать о смерти старых знакомых, – я впервые увидела, как человек гаснет на глазах. Только что светился, радовался, немного смущался – и вот… просто очень-очень старый стал. Древний. Развалина.
– Я сам, – сказал он и… растаял в воздухе!
Я даже глаза протерла: вот место, где он был, и там его больше нет! Исчез! Испарился!
А потом я вспомнила, где нахожусь. Ну конечно же местный лесник – старичок не простой. Колдун, как есть колдун!
Я еще раз на всякий случай поклонилась пустому месту на прощание и пошла в сторону академии.
Одно хорошо: у моей бабушки здесь явно была отличная репутация, и, надеюсь, хоть капелька ее перейдет мне по наследству.
Вот, уже немного помогло.
Не знаю, смогу ли я когда-нибудь назвать нашу с Бонни тесную комнатку «домом» не кривя душой. Не уверена, что она вообще должна так называться: это же всего лишь временное обиталище, место, где коротают ночи между одним учебным днем и другим учебным днем.
Но я старалась называть ее домом, чтобы побыстрее к этому привыкнуть. Поэтому я пошла… нет, все-таки не могу. В комнату.
В комнате меня ждала взъерошенная Бонни. Растрепанная, без вороны, без капли самообладания. Увидев меня, она всплеснула руками и протяжно свистнула: так громко, что мне показалось, к нам сейчас сбегутся все комендантши на свете.
– Не свисти, – буркнула я, – денег не будет.
– Ты зачем в лес пошла? – спросила Бонни таким тоном, которым ко мне никто никогда не обращался, потому что у меня не было ни матери, ни старшей сестры, и я никогда не возвращалась поздно ночью из полных порочных удовольствий ночных загулов.
Хотя, наверное, стоило бы попробовать разок… ну да будет еще возможность.
– Я гуляла в парке, кто же виноват, что он тут еще и лес по совместительству.
Похоже, я покраснела. Я вообще легко краснею и бледнею, у меня тонкая кожа.
– Слушай, мы просто испугались, да? – Бонни скрестила руки на груди.
Меня… отчитывали?
Я только-только сбежала от тетеньки, и теперь меня будет отчитывать дочь какой-то там доярки?
– Хочу и гуляю! – Я вздернула нос, – Вернулась же. Без вашей помощи. Могли не беспокоиться.
– Щиц сказал, там такое водится, что…
– Если бы там такое водилось, его бы огораживали! – фыркнула я.
– Это же академия, Эль. Хуже всего к ведьмам относятся даже не церковники, а другие ведьмы. Чем меньше молоденьких ведьмочек доучится до выпуска, тем меньше конкуренции. Учеба – это испытание, и не стоит…
Я перебила:
– У моего папеньки достаточно денег, чтобы меня любили и ведьмы, и церковники. Что хочу, то и делаю. Закрыли тему.
Забота невыразимо бесила. Да кто вообще дал ей право обо мне заботиться? Зачем они обо мне волнуются? Разве я им чем-то обязана? Я должна им деньги? Они мои родственники?
Если Щиц вернется побитый, я не буду чувствовать вины: я его об этом не просила. Единственная причина, по которой он за мной куда-либо шел – его собственная глупость. Нечего было рыболовную сеть жечь и в рабство попадать… Зачем вообще жечь рыболовную сеть? Я недоумевала с тех пор, как эту сплетню в первый раз услышала.
В тот момент я уже не помнила, как надеялась, что меня спасут друзья в лесу. Меня просто выбешивало их беспокойство – как будто в этой компании я самая младшая и беспомощная.
Отчитывать меня имеет право только тетенька. Вот и все.
Поэтому я с грохотом высыпала на свой стол учебники и свирепо воззрилась на алфавит хашасса, всей своей спиной показывая, что не настроена на дальнейший диалог.
С незнакомыми буквами поладить куда легче, чем с людьми, внезапно ставшими частью твоей жизни.
Думаю, у меня был очень свирепый вид: ни Бонни, ни Щиц со мной в этот день так и не заговорили больше. Нет, Щиц пришел, и правда очень встрепанный, но Бонни ему что-то сказала, и они исчезли из комнаты до самого вечера.
Ну и хорошо – никто не мешал мне заниматься!

Глава 8

И на следующий день Бонни со мной не разговаривала.
На завтрак ушла раньше меня, пнув перед выходом свой огромный котел. Тот откликнулся гулким, раскатистым звоном, будто и не котел вовсе, а колокол, и разбудил меня.
Я надевала свое форменное платье с немалым отвращением: к сожалению, никакой добрый волшебник не поколдовал над ним ночью, и никуда не делась ни лесная грязь, ни смола. Я бы надела сменное, но заталкивала я его в шкаф в спешке, и искать его не было времени. Благо на серой ткани пятна были не слишком видны.
Мне действительно стоило бы позаботиться об этом вчера, но я настолько привыкла полагаться на услужливых горничных или хотя бы мягкое напоминание подруги, что мне это и в голову не пришло.
Да еще и преследовало все время смутное ощущение, что в волосах остались ветки. Я вертелась у зеркала кучу времени, ничего не заметила, но от ощущения так и не избавилась.
И завтракала бы я в гордом одиночестве, если бы не Шиц.
Щиц смотрел на меня… нет, не укоризненно, если бы он поджимал губы, как Бонни вчера, или скрещивал бы на груди руки, или качал бы неодобрительно головой, я бы с удовольствием пересела.
Нет, чуть насмешливо. Как будто насквозь меня видит. И вообще умнее меня, опытнее и далее по списку, умиляется моей дурости, но по-доброму так.
И первым не заговаривал. А жаль. Я придумала целую тысячу остроумных ответов, но, увы, ни одного приличного начала для разговора, так что жевать свой хлеб приходилось в тяжелой, гнетущей тишине.
То есть не то чтобы в столовой было тихо, вовсе нет. Все смеялись, переговаривались, бурчали под нос, кто-то, кажется, ссорился… но за нашим столом никто не говорил ни слова. Звук тарелки с овсянкой, которую я молча подвинула Щицу, был бы самым громким за все утро, но…
Тут к нам подсели эти. 
Вопреки распространенному мнению, девчонки редко ходят тройками. Если и ходят, то недолго. Потому что двое – это лучшие подруги, а третья рано или поздно оказывается немного… лишней. Три девчонки в одной группе – это очень шаткое, неустойчивое образование, которое в любой момент грозит взорваться громким скандалом или шумной ссорой, а то и тем и другим одновременно. И, как правило, в этой группе есть некий лидер, с которым-то и хотят дружить на самом деле.
Единственная девушка, которая не боится за свое место, потому что она-то и есть самая лучшая подруга.
Девушка-предводитель. Девушка-запевала.
В моем случае угадать, какая из девчонок тут третья лишняя, не составило особого труда: стол был рассчитан на четырех человек, и мы с Щицем занимали два стула. Худющая, как жердь, и высоченная, как каланча, блондинка так и осталась стоять этаким часовым за нашим столом противных переговоров. На плече у нее свернулась бородавчатая ящерка коричневого цвета.
Обычно фамильяров оставляли на улице, но мелких и спокойных брать разрешалось.
То, что переговоры будут именно противными, я легко определила по соответствующей роже «запевалы», которая плюхнулась на стул Бонни так, как будто имела на это право.
Я чуть поморщилась: давненько не участвовала в девичьих склоках.
Догадаться, что передо мной представительницы захудалой аристократии, было еще легче, чем понять, с кем именно мне придется сцепиться языками: есть у них на лице отпечаток этакого благородного страдания, оттенок тлена и угасания. Они недостаточно едят, редко бывают на балах, зато очень гордятся своим длинным именем, потому что на самом деле это все, что у них есть.
Купцы и аристократы… у нас есть деньги, у них – благородная кровь. Мы завидуем друг другу, а потому вечно грыземся, как кошки с собаками. Богатые аристократы другое дело: они не снисходят ни до кого из нас, пока им не понадобятся вдруг дополнительные деньги или связи. Я бы предпочла столкнуться с богатой аристократкой, а не с бедной. Богатая просто не села бы за мой столик и не унизилась до прямой конфронтации.
– Дезовски? – брякнула противная.
Если бы не деланое скучающее выражение на ее точеном личике, я бы даже назвала ее красавицей. Большие темно-синие, чуть раскосые глаза, губки бантиком, заколотые в сложную прическу иссиня-черные волосы, намекающие об иностранных кровях… Бабка? Пробабка?
Определенно доля шенской крови в ней была.
В академии полно брюнеток, но они все скорее темные русые или темные шатенки. Такой оттенок, как у моей собеседницы – редкость. Крылья Каркары – и те были недостаточно темными, чтобы сравнить их с этими волосами.
Зато жирную черную кошку, устроившуюся на плечах моей собеседницы своеобразным меховым воротником, как будто под цвет волос и подбирали.
Господи, красивая девушка из захудалого аристократического рода, вот этого мне только не хватало. И откуда бы ей знать мою фамилию? Неужели Бонни настолько обиделась?
В этот момент я вздрогнула, дала слабину. Думать, что Бонни могла настучать этим курицам…
Это было куда противнее намечающегося разговора.
Я глубоко вдохнула, недюжинным волевым усилием заставляя себя не паниковать раньше времени и мыслить логически.
Бонни ведь думает, что я какая-то другая Дезовски, не богачка. А к Дезовски-с-улицы такие цацы бы не подошли. Это выше их достоинства.
Это точно не Бонни.
Можно выдохнуть.
– А вы кто? – спросила я нахально.
Очень вовремя подоспел зевок. Я закрылась ладонью, но не очень рьяно.
А кто это у нас в любимых подружках? Вот она сидит. Рядом с Щицем. Щиц молодец, ведет себя правильно, уткнулся в овсянку так, будто на дне тарелки написана как минимум тайна всего сущего.
Вся какая-то рыхлая, рыжеватая, полноватая, нос топориком, губы тонкие… Даже фамильяра я что-то не вижу. Понятно, почему она любимая, а блондинка нет. Блондинка через пару лет округлится где надо и составит запевале отличную конкуренцию, а этой уже ничего не поможет. Ну, может, магия?
Если нет ни лица, ни личности, проблемы начинаются не только с личной жизнью, но и с жизнью вообще. Даже такая некрасивая женщина, как тетенька, цепляет людей – пусть и отталкивает их тут же со всей возможной холодностью.
Но за эту девушку, даже если очень стараться, все равно не зацепишься. Идеальный второй номер.
– Талавинне! – гордо ответила девушка. – Маркарет Талавинне.
Щиц укоряюще покачал головой, расстроенно прицокнул языком. Потом достал откуда-то из складок замызганного одеяния блокнот и записал аккуратным ровным почерком: «Маркарет Талавине».
– Через две «н», – поправила я машинально, – Талавинне.
В глазах девушки вспыхнуло торжество. Еще бы, ее фамилию знают! Я досадливо фыркнула: да уж, моя промашка. Но немудрено: род многочисленный, ветвей и веточек не перечесть.
– Так чего вы хотели?
– Тетка твоя… шенский ведет. Акцент как у деревенской, – тут она хихикнула, – доярки. Видать, в жизни в Шене не была, а? Не пустили б ее туда.
– Как будто бы полу… четверть… Даже и не знаю, как это называется? Восьми? Седьмую воду на киселе пустили бы. Вам шенский в детстве замковый музыкант напел? Ну так он сущая бездарность, других вы себе позволить не можете.
Так себе ответ.
Позиция у меня вообще-то была хуже некуда. Это она начала с тетки, а дальше пройдется и по Щицу, которому, несомненно, стоит прикупить какой-нибудь нормальной, а не вопиюще рабочей одежды, и по Бонни… да в адрес Бонни она уже пробный камешек кинула, на самом деле: деревенская доярка была упомянута не случайно. Даже хорошо, что сейчас Бонни не ест за одним со мной столом, она просто не приспособлена к таким перепалкам. Возмутилась бы…
– Но ты и на то не способна? Тебя зачислили в группу для отстающих, – фыркнула Маркарет… Ой, да ладно, какая она Маркарет! Не доросла еще, Марка!
Шень – маленькая страна на востоке, клочок земли, там почти ничего не растет, почти нет людей… зато те люди, что есть, такие сильные маги, что без труда огородили свою землю от вторжений чужеземцев.
Шенский – это часть элитного домашнего образования. Если ты знаешь шенский, значит, у тебя есть статус в обществе. Все высокородные знают шенский.
Я не высокородная, но богатая, и папенька купил титул. Шенский – такая же часть моих обязанностей наследницы папенькиных богатств, как и уход за могилами Дезовски, самоличное открытие нескольких балов в год и их организация, присутствие на благотворительных балах, интервью газетам, посещение церковных праздников и многое другое.
И мне все еще нужно составить список тех моих обязанностей, от которых я не могу отказаться, прикрываясь учебой, кстати. Забыла это сделать вчера. Хашасса всецело завладел моим вниманием, было что-то такое… волшебное в выписывании этих закорючек…
Эх, и почему мне просто не дали выйти замуж? У офицерских жен такая простая жизнь, а все эти пафосные двери просто захлопнулись бы перед моим носом, избавляя меня от необходимости наносить целую уйму обременительных визитов в год.
– Я просто ушла с экзамена, – пожала плечами я, – но я знаю, как учит моя тетенька, – тут я скорчила жалостливую мордашку, – и желаю вам всяческих успехов! А я пока немного отдохну в группе для отстающих.
Вообще-то и то, что мы с тетенькой родственницы – информация не для общего пользования. И вряд ли ее могла разболтать Бонни.
Я немного расслабилась. К визиту этой троицы Бонни не имеет никакого отношения… То есть я и раньше это понимала, но теперь-то окончательно уверилась. Замечательно. Я все еще могу на нее полагаться.
– Ну-ну, – презрительно фыркнула Марка и встала. Следом за ней подскочила и ее рыжая товарка.
Отход вышел красивым, почти хореографически поставленным.
Щиц все-таки не выдержал.
– И что это было? – спросил он, задумчиво провожая взглядом прямую спину Марки.
– Прощупывание сфер влияния, – вздохнула я, – хотят понять, что от меня ждать. Они думают, я захочу впрягаться в эту канитель с соперничеством. Адище холодный, да кто вообще слух пустил?
– Не то чтобы ты это сильно скрывала, ну, – вздохнул Щиц, – но началось все с маленького вчерашнего диалога твоей тетки и тайе Альменне в классе, – тут он закатил глаза и взвизгнул так, что я аж подпрыгнула на месте: – Тайе Дезовски, ваша племянница выпрыгнула в окно и убежала в лес! – продолжил нормальным тоном. – А так как только ты выбрала этот способ покинуть экзамен, – развел руками, чуть не снеся при этом со стола чашку с молоком, – то секрет перестал им быть.
Угу. Особенно если учесть, что тетенька при знакомстве никогда не позволяет усомниться в том, что она та самая  Дезовски…
В моей голове не осталось мыслей. Там свистел ветер одиночества и грядущих проблем.
– О! – сказала я.
Мы немного помолчали.
– Но тебя же не было в классе.
– Бонни рассказала.
– о.
– Угу.
– То есть она…
– Она не из тех, кто обижается и перестает общаться с подругой, – пожал плечами Щиц, – но вряд ли она знает, как именно  теперь с тобой общаться и вправе ли она вообще это делать. Вот и сторонится тебя.
Она в этом не одинока. Надо же, а я и не подозревала, какой огромной неловкости мы с Бонни умудрялись избегать благодаря ее недоверию…
– А ты хочешь?
Голос Щица вырвал меня из омута размышлений:
– Что хочу?
– Впрягаться в канитель с соперничеством, – Щиц отложил ложку, – я вот прикидываю, не придется ли мне теперь всю еду на предмет подозрительных зелий проверять.
– Зачем?
– У мелких ведьм в почете мелкие пакости, – скривился Щиц.
Похоже, был у него неудачный опыт.
– Не знаю, – пожала плечами я, – не уверена, что смогу этого избежать. Раз уж так получилось, что все знают, кто я…
– Игнорируй? – предложил Щиц.
– Сложновато будет, – я поежилась, – знаешь, я немного не выспалась. Давай потом поговорим? Скоро моя первая алхимия, а потом хашасса…
Я очень давно не приживалась в новых женских коллективах. Не то чтобы я была в этом как-то особенно хороша. Так, средненький игрок на нелюбимом поле. И размышлять об этом было неприятно.
Проще всего завершить неприятный разговор, изобразив легкое недомогание… или позволив его заметить. Я и правда сегодня не выспалась, всю ночь мне снилась какая-то муть, из которой, пожалуй, самым приятным был давешний лесник, потрясающий банкой каких-то монет.
Соображалось тоже не очень.
– Сначала химия, – поправил Щиц, – на старших курсах она разделится на алхимию и зельеварение. А пока основы. Самое близкое, что у вас сейчас будет к делу всей жизни твой бабушки – травоведение.
– Да-да, – растерянно ответила я.
Даже Щиц знает про мою бабушку больше меня. Какой ужас.
На уроках Бонни села рядом со мной, и мы даже перебросились парой пустых, ничего не значащих слов. А потом она взяла и опрокинула на себя несколько склянок с демонстрационной щелочью. Неудачно зацепила рукавом, ну и…
К счастью, успела среагировать преподавательница: сложный жест рукой, и щелочь скатилась по коже Бонни крупными прозрачными каплями, не причинив ей вреда, но хорошенько попортив пол и рукава ее форменного платья.
В общем-то, так я и узнала, что щелочь опасна.
Бонни была так смущена, что это делало ее неуклюжей. Стоило мне к ней обратиться, и она краснела чуть ли не до кончиков ушей, дергалась, сжималась. Поэтому во второй половине занятия я приняла волевое усилие работать в одиночестве. Ради ее же блага. Потому что инцидент с щелочью не повторился только чудом.
Все равно все, что от нас требовалось – это прослушать длиннющую лекцию по технике безопасности и не уснуть. Странно, что ее не прочли в первой половине занятия – наверное, для наглядности.
Хашасса тоже прошел в тишине.
А вот следующим шел экзамен по ренскому. Письма Бонни боялась куда больше, чем той самой Дезовски, поэтому я даже смогла ей немного подсказать и помочь. Впрочем, скорее всего ее все равно отправят на дополнительные занятия, но я сделала все, что могла, чтобы этого не случилось.
Я поймала Бонни сразу после пар. Мы говорили около корпуса, но чуть поодаль – я не хотела лишних ушей, а ей было все равно, где разговаривать.
Она не смотрела мне в глаза.
Она меня стеснялась.
– Слушай, – сказала я, – ну я же не кусаюсь. И я тебе говорила. Но ты же мне не поверила, и я была совсем не против, чтобы…
Бонни краснеет как-то пятнами. Пятно на груди, на шее, через все лицо – а остальная кожа очень бледная. Одно ухо красное, другое нет. Кончик длинного носа тоже совсем белый.
Это могло бы быть отличным поводом ее поддразнить. Я легко придумываю такого рода штуки: «краснеешь, как коровка». Главное, не как корова, потому что корова – это обидно, а коровка – милая девичья шуточка.
Какие глупости только не лезут в голову в минуты полнейшей растерянности!
– У тебя же, – тихо говорит Бонни, почти шепчет, голову опустила, – достаточно денег, чтобы тебя любили и ведьмы, и церковники, и вообще… все. А я совсем… никто.
Я вздрагиваю, узнавая свои вчерашние необдуманные слова. То, что казалось мне рядовой ссорой, то, что я брякнула не подумав… Бонни восприняла это куда серьезнее.
Бонни восприняла все неправильно.
Мне вчера было стыдно, и я защищалась.
А она решила, что я указала ей на ее место.
– Я не…
Но Бонни съежилась, отступила в тень и вдруг повернулась и быстро пошла в сторону леса. Каркара кружила над ней нервной тенью, Щица нигде не было.
И я вдруг поняла, что отчаянно нуждаюсь в ком-то, кто мог бы понять все за меня.
Когда я успела так привязаться к Бонни? Ведь она всего лишь навязалась мне в соседки и немного волновалась, когда я ушла в лес. Может, дело было именно в ее беззаботном ко мне отношении. Обычно люди смотрят на меня, а видят мое наследство, а она просто отказывалась даже заглядывать в ту сторону… пока я не ткнула ее в него носом.
Вчера.
Дура! Может, Щиц? Да нет, он же не добрый крестный, решать все за меня, вряд ли он сможет помочь мне с тем, что я сама наворотила, и вообще, будет ли это правильно, обращаться к нему за советом? Я ведь и ему много глупостей говорила…
Когда вообще я привыкла по любому поводу спрашивать у Щица совета?
Я даже не способна понять, что мне нужно, а что нет. Как мне вести себя здесь, в мире, который функционирует не только по магическим, но и по человеческим законам взаимоотношений, где деньги всегда все усложняют в разы?
Больше всего мне хотелось сесть где-нибудь посреди дороги и просто разреветься. Это было бы так просто! Я бы ревела, и меня бы кто-нибудь пожалел, взял за руку, отвел бы куда надо. Рассказал бы за меня, что я только рада относиться к Бонни, как к равной.
Что я вовсе не сказочная принцесса из высокого замка! Да я обожала копаться в грязи, когда мне было года четыре. Возвращалась домой чумазая, как поросенок, и ни одна нянька не могла уберечь меня от приглянувшейся лужи!
Я ведь не Марка какая-нибудь, мне не нужны рабы, мне не нужны служанки, мне не нужны последователи и поклонники.
Мне нужны друзья.
Но я такая неуклюжая, вечно ляпаю что-то не то. И поделом мне пришлось ужинать одной, а потом одной идти в комнату по длинной дороге между столовой и общагой.
Недавно прошел дождь, было сыровато и прохладненько, но из-за внезапно проснувшейся во мне тяги к самоистязанию я не стала кутаться в предусмотрительно захваченную шаль и покрылась гусиной кожей, точь-в-точь глупая гусыня, которой я и являлась. А вдруг Бонни заблудится из-за меня? У нее есть Каркара, но вдруг? Сложно было отогнать эти мысли, и они кружились в голове в бешеном хороводе…
Я думала, этот день просто не способен стать хуже, но случилось то, что случилось.
Такие встречи называют судьбоносными. Когда про них рассказывают, используют обороты вроде «меня будто поразила молния», «как гром среди ясного неба» и прочие сильные метафоры.
Ну так вот.
Я шла в комнату, и вдруг, как гром среди ясного неба, на меня выскочил Элий. И я пошла дальше соображая не больше, чем хорошенько поджаренная молнией селянка.
Мощеная дорожка под моими ногами, камни которой я чувствовала сквозь тонкие подошвы казенных туфель; свежий вечерний ветерок, ерошивший выбившиеся из моей косы бесчисленные рыжие пряди; прекрасное сиреневое небо, прозрачное и чистое; несмелые голоса птиц и звонкий смех девчонок чуть в отдалении; травы, названия которых я не знала, но чьи стебли разглядывала так тщательно, как будто от этого зависела моя жизнь, и все те душистые ароматы расцветающей весны и рядом расположенной столовой… Вот что я старалась осязать, чувствовать, ощущать и видеть как можно полнее, в деталях, чтобы не заметить, не обратить лишнего внимания, не повернуть головы в сторону такого знакомого разворота плеч и таких родных синих глаз.
Я одновременно надеялась, что он не узнает меня без ежедневного макияжа в скучном сером платье и что узнает и такой. И что пройдет мимо – и что набросится с объятиями.
Сердце билось гулко, быстро, громко, коленки дрожали и подкашивались. Я казалась себе кукольником, у чьей марионетки посреди представления, вот досада, лопнули все нитки. Но ему все равно нужно как-то управлять неповоротливым деревянным телом, чтобы…
Чтобы что?
Что страшного случится, если я, например, поздороваюсь?
Эта мысль какое-то время держалась на вершине того побулькивающего котла, который представляла собой моя голова в тот момент, но вскоре сдалась под напором паники и бесславно затонула.
Я прошла мимо.
Я решила, что гроза миновала.
Но…
– Еленька! – вдруг окликнули меня. – Тайе Елания, милая моя тайе Елания, это же…
Я обернулась.
Я посмотрела в его лицо, освещенное надеждой.
– Да, – сказала я хрипло, – это я. А кто… вы?
Сглотнула.
Я понимала, что делаю самую большую глупость в моей жизни. Я бы не удивилась, если бы из моих ушей вдруг повалил пар. Я не покраснела только потому, что мой организм не мог решить, что он предпочитает: горячку или обморок.
– Я, – сказала я, с ужасом наблюдая, как вдруг осунулось его лицо, – вас не помню. Кто вы? Из обслуги? У меня нет на вас времени.
Я развернулась.
Я ушла.

Глава 9

Как заставить себя забыть, что сделала жуткую дурость, которая, возможно, сломает жизнь не только тебе, но и человеку, которого ты очень ценишь?
А если ты сделал несколько таких дуростей?
Когда я вернулась в комнату, меня трясло. Если бы кто-нибудь спросил меня, зачем я поступила с Элием именно так, а не иначе, вряд ли я смогла бы объяснить: причина если и была, то скрылась так глубоко в моей голове, за ворохом повседневных забот и недавно появившихся проблем, что я просто не могла там ее разыскать. И у меня, в конце концов, сложилось впечатление, что ее и вовсе не было. Просто, не зная, как поступить, я интуитивно выбрала на первый взгляд самый простой путь: относиться к проблеме так, как будто ее вовсе нет.
Но теперь-то я поняла, что это неправильно! Потому что… подло, вот. Но вернуться и признаться в том, что я просто испугалась… было просто выше моих сил! Потому что мне было невыразимо стыдно, вот и все. Да я просто рот открыть не смогла бы!
Меня учили языкам, немножко – счету, танцам учили, светским манерам, недавно вот начали учить химии… да много чему! Но извиняться я совсем не умела. Не то чтобы дочери настолько богатых людей, как мой папенька, часто извиняются.
Но у меня перед глазами стояло лицо Элия. Такое… по-детски обиженное. Непонимающее.
Щетина на подбородке. Едва заметные круги под глазами. Какое-то осунувшееся, заострившееся лицо. И это все… из-за меня?
Когда Щиц рассказывал мне про него, он говорил так беззаботно, что я совсем не подумала, как нелегко человеку, который планировал блестящую будущность в рядах военных, стать слугой в академии склочных старых дев, которой это место и являлось.
То, что нэй Элий пошел ради меня на такие жертвы, обязывало меня хотя бы относиться к нему по-человечески при встрече. Отношения – это своего рода сделка, и мой поступок – это не что иное, как злостное уклонение от взятых на себя обязательств.
Я привыкла, что деньги моего отца имеют над людьми огромную власть, и пользовалась причитающимися мне по праву крупицами этой власти так, как хотела. Дома Элий отлично вписывался в мои ожидания от жизни. Не он, так другой, не менее симпатичный и широкоплечий, кто-нибудь еще, кто клюнул бы на шанс однажды получить от папеньки прощение и наследство в придачу. Вот сделка, которую я готова была заключить, вот, чего я ждала.
Элий исполнял все аккуратно. Он приглашал меня на танцы, дарил цветы, он водил меня в кондитерские и пару раз даже в театры, он целовал мне ручки и делал комплименты. Он хорошо смотрелся, когда я по секрету показывала его подружкам. Он сделал мне романтическое предложение в великолепном парке, наполненном пением птичек и журчанием ручейков. Степень близости, приличествующая обстоятельствам. Корректное поведение. Уместные слова. Правильные жесты. Не больше, не меньше.
Как раз.
И вот вдруг – безумный, дурацкий поступок. Ошарашивающий, сбивающий с толку. Выбивающий из колеи, не укладывающийся в рамки.
Неужели… ради меня?
Но никогда еще я не получала подтверждение собственной власти над чьими-то помыслами, власти иной, не денежного толка.
Как будто мне подсунули совсем иной контракт, и я подписала его не глядя. И я даже не знаю, способна ли я физически выполнить его пункты, потому что совершенно не в курсе, что там написано!
А вот учебник по химии был составлен на диво понятно. То есть, конечно, составитель больше заботился о здоровом и глубоком сне учеников, чем пытался заинтересовать их предметом, но я все равно смогла разобраться. Потому что заснуть этой ночью меня даже ведьмино проклятье не смогло бы заставить…
Домашка, оказывается, такая легкотня!
Просто читаешь, пишешь, учишь, зубришь. Никаких сомнений, никаких двусмысленных ситуаций, камень – это просто камень, пока не подействуешь на него магией, конечно, но это изучает уже алхимия.
Жаль только, быстро кончается. Нет, серьезно, я собралась в следующий раз попросить дополнительной домашки, потому что вряд ли это последняя встреча с нэем Элием!
Я обложилась книгами.
Полистала учебники, порассматривала картинки. Особенно красивые были в «основах целительства» и «травоведении».
Вообще-то за учебниками мои бедные одногруппницы стояли в очереди, но у нас с Бонни был Щиц, который героически испил эту чашу за нас и просто притащил эту груду в нашу комнату, пока мы были на занятиях. Бонни, помнится, еще удивлялась, как он смог договориться с библиотекаршей: у той в роду были то ли домовые, то ли кикиморы, и характер ее по слухам соответствовал генеалогическим корням.
Но Щиц тут просто… всех знал. И со всеми поддерживал более или менее дружеские отношения. Я имею в виду обслуживающий персонал, конечно. Ректор его терпеть не могла из-за своей дурацкой жар-птицы или вроде того, а преподавательский состав не мог не показать лояльность на такой удобной цели.
Когда я окончательно устала продираться сквозь сложные и незнакомые слова, я встала и выглянула в окно.
На улице уже стемнело. Внизу можно было разглядеть скудно освещенное фонарем крыльцо; светлая дорожка змеилась по ухабам и вела к темному зданию столовой.
Учебных павильончиков и тем более главного здания отсюда было не разглядеть: наши окна выходили на лесопарк, который угрюмой темной массой закрывал мне горизонт, а все это богатство архитектуры поза-поза-позапрошлого столетия нужно было высматривать в окошки на другой стороне общаги.
Я не разглядела ни Бонни, бредущей обратно, ни Щица, никого. Пустынно и тихо.
Сквозняк.
Я закрыла окно, но форточку оставила. Вдруг хотя бы Каркара захочет ко мне вернуться. Никогда бы не подумала, что буду мечтать провести ночь в компании дохлой вороны. И что с людьми делает академия!
Возмутительно.
Точно! Я же планировала составить список мероприятий, которые обязана посетить, несмотря на то, что прочно застряла в академии!
Я разыскала на заваленном бумажками столе более или менее чистую и вывела: «Бал у градоначальника».
Я должна там появиться, а то светские кумушки, наверное, думают, что я беременна!
Я нервно хихикнула.
А ведь и правда.
Это очень логичная мысль.
Дочь богатого отца внезапно исчезает из города. Якобы на какую-то там учебу, но подругам она никогда о таких планах не говорила, и вообще, не то чтобы была сильна в учебе. Зато была легкомысленна, а еще у нее был… возлюбленный. Встречались они тайно. Как там его? А, точно, нэй Элий. Погодите-ка, а не тот ли это нэй Элий, который недавно спешно ушел из своего училища и растворился в неизвестном направлении, как раз в то время, как исчезла толстушка-хохотушка Еленька?
Я даже могла представить себе тот коллективный вздох, который следовал за всеобщей догадкой. Благо слышала уже, была ведь история с Валетией… Да и Йаллу подозревали в чем-то подобном, когда ее спешно отправили на целительные воды. Правда, через пару месяцев она умерла от быстротечной чахотки, и у гроба кумушки, посовещавшись, решили, что все-таки ошиблись.
Бедная, бедная я! Сгубила свою жизнь молодую необдуманным поступком! Да и Элий хорош, мог бы и подумать, как меня скомпрометирует его отъезд…
Может, заказать себе гроб? Вряд ли что-то кроме смерти сможет избавить меня от позора…
Нет, на бал у градоначальника нужно попасть обязательно. И рассказать про учебу… и…
Меня подкосило воспоминание про пол из лиственницы.
Под ножкой стула, на котором я машинально раскачивалась, скрипнула доска, и я вспомнила вдруг то ощущение полета, и…
Ну да, я разрыдалась, и слезы капали из моих глаз прямо на бумагу, и чернильные пятна расплывались так красиво, не оставляя не слишком-то аккуратным буквам и шанса на выживание.
Я смеялась и плакала одновременно. Странное ощущение.
Раньше я плакала, когда хотела получить у папеньки новую игрушку или продемонстрировать тетеньке свое недовольство творящейся в доме несправедливостью. Второе куда реже, потому что, если честно, плевать тетенька хотела на мои сопли.
Громко, старательно, выдавливала слезы как настоящая театральная актриса. Очень помогает лук, или болезненный щипок, или….
А здесь я просто не могла остановиться.
Просто… слишком многое навалилось, и я совершенно не понимала, как это разгребать. А еще боялась, что придется делать это в одиночку. Я же наделала ошибок, слишком много ошибок. Деньги… не работали в этом месте. То есть работали, но не так, как я привыкла.
Но я настолько привыкла полагаться именно на деньги, что просто не знала, как быть иначе.
Мне не помог остановиться щипок. И холодная вода не помогла, но привезенный Бонни рукомойник показался мне очень смешным, а потом я увидела в зеркале, что умудрилась извазюкать лицо в адовых чернилах, и меня снова пробило на смех.
Опытным путем было установлено, что они не оттираются.
Потрясающе.
Из истерики меня вывела банка.
Банка из толстого бутылочного стекла. В такой закатывают огурцы. Очень много огурцов. По самое горлышко забитая медными монетками достоинством в одно герро. С плотно привинченной крышкой.
Она с дребезгом влетела в окно, и весь пол оказался усеян мелкими осколками; банка же не разбилась, разлеглась посреди осколков, загадочно поблескивая зеленоватым боком.
Я видела ее во сне.
Совершенно точно.
Наверное, вещий был сон.
Что же, выходит, весточка от лесника? Мог бы передать из рук в руки, зачем же так грубо швыряться?
Вслед за банкой, правда, не в окно, а в открытую форточку влетела Каркара и уселась на письменный стол с таким видом, будто очень горда своим поражающим воображение броском.
Тщедушная ворона в ворохе бумаги на письменном столе смотрелась, как родная. Глаза ее сияли жутким, холодным светом. Не хватало только черепа и пузыречков с разноцветным содержимым, чтобы я почувствовала себя настоящей злобной ведьмой.
Меня наконец отпустило. Паническое: «что делать, если коменда увидит разбитое окно??» отодвинуло и тяжелые мысли о моей мнимой беременности, и даже грустный образ нэя Элия.
Я поставила банку на стол и присела среди осколков. Попыталась как-то состыковать два самых крупных.
Оказывается, в Академии ведовства и чародейства стекло так просто не срастается обратно. А жаль. Впрочем, у меня все равно не было плана действий, зато была слабая надежда, что Бонни сможет как-то справиться с этим магией: она в ней куда сильнее меня.
И я продолжила собирать осколки, как паззл.
Очень… медитативное занятие.
Лампа бросала теплый отсвет на стекло, луна не отставала, добавляя отблескам холодных оттенков, и осколки почти сияли. Я на краткое время почувствовала себя той маленькой девочкой, которая не отличит стекляшки от настоящего алмаза и у которой куда больше драгоценностей, чем у ее папеньки.
Осколков оказалось не так много, и я достаточно быстро и просто собрала нужную фигуру. Провела пальцем по трещине: машинально, почти непроизвольно…
И она исчезла.
В смысле совсем исчезла.
Несколько кусков стекла снова стали одним!
Потому что я ткнула в него пальцем!
Я что, правда ведьма, что ли?
Вот такой меня Бонни и застала: чумазой, немного зареванной, встрепанной и отчаянно пытающейся повторить случайно вышедший фокус.
Вообще-то вряд ли она собиралась со мной разговаривать или что-то еще, но ветер так красноречиво дул в разбитое окно, а я копалась в острых осколках…
– Да порежешься же, дура! – рявкнула она, присаживаясь рядом и хватая меня за руки. – Ты чего, голыми руками полезла собирать?
Я продемонстрировала совершенно чистые ладони.
– Не порежусь, оно не острое.
– Ничего себе не острое! – охнула Бонни, – Да ты спятила! Брось гадость, говорю! Да что тут произошло?!
– Твоя ворона разбила окно вон той банкой, – я кивнула в сторону стола, – и горда этим.
– Ой.
– Ага, – я вздохнула, – и-и-и… и это, ну. В общих чертах… А, вот, смотри, это я магией трещину убрала. Вот. И еще смогу! Только не знаю, как у меня получилось…
– Ты такой ребенок, – вздохнула Бонни, – ну серьезно.
– Я… – я отвела глаза.
Я действительно хотела извиниться, но мне было так стыдно, что выговорить ничего не получалось.
Бонни покачала головой.
Она не прикоснулась к осколкам, хотя могла бы и помочь мне собрать окно. И ворону не торопилась ругать.
И меня.
И это давило, как могильная плита. Я пыталась что-то сказать, но вместо этого сглатывала слюну и все пыталась срастить это дурацкое окно. Но магия отказывалась твориться; и вся я была такая жалкая и растерянная, что на месте магии я бы вообще меня бросила, неудачницу.
Бонни еще раз вздохнула и скрестила руки на груди.
У нее был такой взгляд… укоряющий.
– Я… Привыкла, – наконец смогла начать я, – привыкла, что… привыкла, что у меня есть деньги. Это вроде как… часть меня. То, что я богата. Я рыжая и богатая, понимаешь? Богатая, рыжая, танцую неплохо… Папенька меня лю…
Я сглотнула.
Я не смогла выговорить слово «любит». Как будто непреложная истина, правда, верная, как нэйе Улина, куда-то исчезла, сбежала, оставив мне только жалкое блеющее «лю». И вслед за первым дезертиром побежали и все остальные.
Я неплохо танцую? Может, учитель танцев восхищался не мной, а звонкой монетой, которую ему платили в конце занятия?
Я богата?
А впишет ли папенька дочь-ведьму в завещание?
И только коса оставалась рыжей, хотя я бы не удивилась, если бы она вдруг поседела. Просто потому, что мироздание решило окончательно выбить почву у меня из-под ног.
– То есть, когда я об этом говорю… я хотела сказать, – наконец собралась с мыслями я, – что… не потому что я хочу напомнить тебе, что ты не богатая. Или выделиться. Просто это… часть меня? И… И…
– И?.. – подняла брови Бонни.
– И-ик!
Я закрыла лицо руками: к моим щекам прилило столько крови, что я, наверное, светилась в темноте.
Меня погладили по голове.
– Извини, – так просто и легко сказала Бонни, – мне тоже стоило тебе поверить. Но ты так просто об этом говорила, что я решила, что это шутка. На самом деле ты почти не задаешься. Ты молодец.
– А ты разбила окно! – буркнула я.
Теперь пылали даже уши.
– Я вижу, ты делала домашку? – спросила Бонни беззаботно, разом превратившись в самую обычную и не обиженную Бонни.
Я поглядела в щелочку между пальцами: куда-то делся и этот ее строгий взгляд, и она больше не хмурилась. И руки не скрещены!
– 3-за… Сделала! – радостно выпалила я.
– Списать…
– …не дам. – Я покачала головой. – Тебе нельзя списывать, Бонни. У тебя и так знаний никаких. Где ты была вообще?
Кажется, она не очень расстроилась. Пожала худыми плечами, хрустнула пальцами.
Подошла к нашему общему столу и аккуратно сложила все мои бумаги в стопку. Она делала это так быстро и ловко, как будто полжизни посвятила уборке.
Села на стул.
– Местный Хранитель Леса передал мне приглашение, – сказала она, – и я пошла.
Она подвинула к себе учебник по хашасса.
Открыла.
Несколько минут старательно вглядывалась в страницы, хмуря лоб.
Я затаила дыхание: у нее на лице была написана такая концентрация, что я испугалась, что помешаю.
Вдруг она рывком обернулась ко мне.
– Знаешь, что странно? – она обняла стол за спинку, оперлась на нее подбородком, – В первый раз вижу Хранителя Леса, который кому-то подчиняется. Они обычно очень заносчивые. Но ведьмы его сломали…
– Это плохо? – спросила я.
– Это как единорог под седлом, – вздохнула Бонни, – как таинственные знаки на древнем колодце, исполняющем желания, на которые ты любовалась все детство. А потом пошла в сельскую школу и выучилась грамоте. Легко догадаться, во что они сложились…
Я покачала головой.
– Никаких идей.
– И то верно, ты и слов таких не знаешь, – фыркнула Бонни, – да тебе и не надо. В общем… Чем меньше у тебя в голове знаний, тем больше в мире волшебства. Когда я смотрю на хашасса, мне кажется, что теряю что-то очень важное…
– Невежество? – хмыкнула я, – Тебе просто лень делать домашку, признайся.
Бонни пожала плечами.
– Знаешь, следующий урок через два дня… не обязательно же делать ее сейчас? – жалобно спросила она. – Уже поздно, пора ложиться спать… Да и нужно придумать, что делать со стеклом… и Хранитель очень просил, чтобы я рассказала тебе про банку! – она оживилась. – Я обещала, так что слу…
– Айнаненаненане! – Я зажала уши руками. – Ничего не хочу слушать! Хочешь рассказать мне про банку, пропиши сначала буквы!
– Но…
– Бонни, – теперь был уже мой черед укоряюще вздыхать, – никто из нас не знает хашасса, но если я выучу его быстрее тебя, мы в итоге попадем в разные группы! А я хочу хоть где-нибудь сидеть с тобой! Ясно?
– Я-а-асно… – протянула Бонни.
Следующий час я пыталась срастить осколки и изредка нависала над Бонни карающим мотиватором: как-то всегда удавалось поймать ее за несколько мгновений до того, как она выуживала нужный ей лист из моей стопки.
Наверное, на это уходила вся моя магия: повторить фокус со стеклом у меня так и не получилось.
Но это меня не сильно расстроило.
Наша с Бонни шутливая перепалка согрела мою душу куда сильнее, чем могла бы любая, даже самая сложная, магия.
Мы помирились.
Я так и не смогла сказать ей «извини», но Бонни все равно приняла мои извинения.
Чего стоит магия рядом с настоящим чудом?
Я рыжая.
У меня есть подруга Бонни.
Вот, что я теперь могу говорить. А от этого… можно отталкиваться.
Под моими ногами снова есть земля: как же я по ней соскучилась!

Глава 10

Этот сон, кажется, все-таки был кошмаром. Или не был. Когда я села на кровати, спустив пятки на прохладный пол, в моей памяти осталось лишь смутное ощущение чего-то липкого и душного, до тошноты приторного.
Я вырвалась из этого сна, как из паутины, и с трудом поборола желание отскрести от плеча невидимые нити.
За окном серели предрассветные сумерки. А еще оттуда на меня смотрели огромные выпученные глаза.
– Нашел! – радостно возопил мой недавний знакомый. – Нашел я!
Он вплыл в комнату, ничуть не смущаясь такой банальной преграды, как какая-то там стена. Ну, когда он в прошлый раз растворился в воздухе, я, конечно, заподозрила, что это не предел его возможностей; но совершенно не ожидала, что он продолжит мне их демонстрировать.
Я бросила взгляд на кровать Бонни: подружка тихонько посапывала, и даже Каркара, кажется, прикорнула. Кто бы мог подумать, что мертвые тоже спят!
Я бы позвала на помощь, если бы знала, кого. Ситуация была такая нелепая, что я сомневалась даже, проснулась ли вообще, или это просто новый уровень сна.
– Э-э-э… ну да, вот она я… – пробормотала я, когда наконец вспомнила, как пользоваться языком, – э-э-э…
Если бы… как же его звали? Жешк? Жешек? Отыскал любимую клюку или еще какую-нибудь важную, но личную вещь, то вряд ли заявился бы ко мне хвастаться. Кто я ему вообще? Значит, наверное, искал меня? Не слишком-то сложная задача, и уж тем более не срочная, мог бы и до утра подождать.
Ерунда какая-то. Точно сон. Не кошмар даже, а один из тех дурацких снов, которые в любой момент могут им обернуться. Я чуяла, что что-то тут нечисто.
– Та че тя искать-та? Ты вона на! Бабушку я твою нашел. Алиту…
Это ласковое «бабушка» выделялось средь его скрипучего старческого говорка, как прыщ на лбу, как гора на ровном месте или как песня влюбленного, звучащая посередь базарной свары.
Имя ее он вообще говорил так, как будто получил его в дар и теперь пробует на вкус, звонкое и яркое.
В моей голове почему-то промелькнула картинка: однажды папенька возил меня в театр на какую-то жутко модную в тот сезон постановку про любовь. Сейчас мне не припомнить всех перипетий сюжета, но был там момент, который врезался в мою память, кажется, навсегда.
Несколько минут, отданных на откуп второстепенным персонажам. Ученик колдуна на спор сварил любовное зелье, а его давняя подружка, веселая селянка-хохотушка, случайно выпила.
Только вот что-то он в том зелье напутал.
«Я буду твоя, только твоя, вечно твоя раба!» – она каталась у него в ногах, она рвала на себе волосы, она целовала пыль, по которой он ступал.
А потом заколола его и сделала из его черепа чашу. И такой возлюбленный ее полностью устроил, потому что она могла в любой момент достать его из заплечного мешка и взглянуть в лучшие сапфиры, которые вставила на место глаз. Камешки она, кстати, получила за предательство главной героини, но сделала это как-то походя, ненароком, рутинно: гораздо больше ее волновала ее обожаемая кружка.
Актриса превзошла саму себя. До сих пор помню выражение ее лица: любимый никуда больше не денется, любимый всегда рядом…
У такого неказистого и безобидного, казалось бы, лесного дедка, был взгляд не влюбленного и голос не влюбленного – это был алкающий взгляд жаждущего. И страшнее всего было то, что та, кого он жаждал, давно была мертва.
Я все-таки верила в лучшее.
Ну, может, я все не так поняла. Может, он просто рад, что смог сам разломить горбушку. Старики иногда совершенно забывают про личные границы, уверенные, что младшие очень хотят их послушать прямо здесь и сейчас. Память вообще частенько проигрывает времени, а Жешек явно бился со старостью уже очень долго.
– Вы могли просто спросить, где могила, и не тратить время на поиски, я бы сказала…
– Могила? Я ее саму сыскал! – гордо ответствовал дедуля, раздуваясь на глазах, как воздушный шарик. А потом воспарил над полом. – Она мне гостинцы передала. Я те передал.
Я зевнула, слишком сонная, чтобы впечатлиться полетом. Но тут застыла на полузевке с прижатой к распахнутому рту ладонью.
Г-гостинцы? Какие еще гостинцы? Откуда? Что мне передава…
Я покосилась на банку позеленевших от времени медных монет, до сих пор стоявшую на столе. В горле зародился сдавленный хрип.
Старик подскочил и дернул меня за руку, вырывая из такого уютного тела.
– Подем. Бабушку на эту сторону подмогнешь перевести. А то стар я. Один я не справлюсь.
Одна из меня упала на подушку, крепко-крепко спящая. Разметались по простыням рыжие волосы, из уголка рта потекла слюнка. Недурно вышло, живописненько: тело, освободившееся от души, сладко посапывало и чему-то улыбалось во сне.
А душа зависла над кроватью, стараясь отцепить от себя призрачные старческие лапки.
Вот оно, истинное значение выражения «тело предало»! Хорошо ему без меня, а? Хоть бы попыталось помочь, хоть как-нибудь! Я-то думала, мы команда!
Обидно-то как!
Так обидно, что теперь уж и вовсе не страшно.
Я и сама не поняла, как зашипела и как ударила старичка… чем-то. Его аж в стенку отшвырнуло. А меня отдачей обратно.
…Этот сон, кажется, тоже был кошмаром. Но когда я спустила пятки на могильно-холодный пол, я помнила его весь, до последней морщинки на искривленном личике «доброго» лесного дедушки.
Я потерла локоть.
За окном занялся рассвет.
На столе стояла банка. Я подошла, но не коснулась зеленого бутылочного стекла. Мое внимание привлекли сверкающие на солнце осколки, которые сияли себе в мусорном ведре, куда их аккуратно замела Бонни.
Вчера ей очень быстро надоели мои попытки склеить разбитое, и она отобрала у меня их, не успела я и протестующе пискнуть.
Я присела на корточки и сунула руку в ведро.
Оглянулась на свою кровать – нет, мое тело здесь, а не там, не спит, бездушное; еще раз внимательно оглядела комнату и пришла к выводу, что если Жешек не спрятался куда-нибудь в гардероб или под кровать, то вряд ли он здесь остался.
Вряд ли он вообще здесь был, если уж на то пошло.
Я даже ущипнула себя, чтобы удостовериться, что это не очередной виток сна. Я не была уверена в собственной реальности. Щипок не сработал. Мир все еще казался не надежнее перистого облака, плывущего высоко-высоко в небе.
Не знаю, как долго я так сидела, рассматривая бликующие на стекле солнечные лучи.
Потом я протянула руку, взяла длинный треугольный осколок.
И сжала.
Похожее чувство, наверное, двигало Спящей Красавицей, когда та тянулась пальчиком к заклятому веретену; только, в отличие от нее, когда пришла боль, я наконец-то почувствовала, что сон, этот бесконечный сон-во-сне, кошмар-в-кошмаре, точно кончился.
Я осторожно встала, стараясь не запачкать подол ночнушки в красном, аккуратно положила осколок на стол рядом с банкой, облегченно выдохнула… а потом посмотрела на располосованную ладонь, с которой текла алая кровь, и сделала самое логичное, что только могла сделать.
Заорала.

Кто бы мог подумать, что Бонни так хороша в перевязке. И что может своими тоненькими ручками-спичками без сомнений рвануть простыню.
Перепугалась она куда больше меня, кстати. Пока заматывала каким-то хитрющим способом мою руку, тряслась вся, быстро-быстро моргала опухшими со сна глазами. Принюхивалась.
– Не могу понять, – наконец сказала она, – зачем ты за эту гадость схватилась.
Осколок она осмотрела и так и сяк, чуть ли не облизала, но руками не притронулась.
– Просто, знаешь, – я развела руками, – просто.
Бонни потянулась было смахнуть заляпаное стекло со стола прям в ведро, но отдернула руку.
– Убери. И спрячь. Нечего своей кровью разбрасываться, – хмуро сказала она, – я к этой гадости не прикоснусь.
Я качнула головой.
– Ты другую принесла. Что это за монеты, Бонни?
– Монеты? А-а-а, ты про ту банку, которую мне передал Хозяин Леса? Ну, он попросил передать из рук в руки, а я была немного обижена и просто послала Каркару. Еще раз извини за окно.
Я пожала плечами: комната была наша общая, если бы я была обижена, просто заставила бы Бонни объясняться с комендантшей. Но я уже решила, что легче и проще просто закрыть ей глаза на любые окна, взрывы и странный шум в нашей комнате драгоценным блеском дюжины оставшихся у меня камешков.
Я не видела причин, по которым эта идея могла бы не сработать, поэтому разбитое окно волновало меня лишь лишними сквозняками.
А вот монеты…
Я достала одну здоровой левой рукой, еще раз внимательно рассмотрела. Нет, не показалось. Позеленевшая от времени, слишком холодная на ощупь, я сжала ее в кулаке, но она отказывалась греться.
– То есть хочешь сказать, что это просто медные монеты, да? Ты посмотри, таких уже лет сто не чеканят?
– А чем еще это может быть? Дурацкая шутка лесного духа, вот и все. Откуда ты знаешь, может, их в каком-нибудь вольном городе штампуют, – передернула плечами Бонни.
Она уже собралась – она всегда необыкновенно быстро собиралась, это я уже заметила. Думаю, ей хватило бы времени, за которое догорает спичка, чтобы накинуть платье, замотать волосы в эту свою неизменную гульку и плеснуть водой в лицо.
Но не зашнуровать ботинки, которые она почему-то носила вместо форменных туфель. Они были жутко разношены и явно ей великоваты, ее худые икры болтались в широких голенищах, как чайная ложка в стакане. Завязывание шнурков отнимало у нее чуть ли не полчаса утреннего времени, а все потому, что те ошибок не прощали и рвались, стоило потянуть за них чуть сильнее, чем очень-очень слабо. После чего Бонни завязывала еще один узелок и начинала заново…
Возможно, это была своего рода медитация.
Бонни села на стул и принялась за шнурки.
Я еще немного подумала. За это время я успела умыться, одеться и даже втиснуть ноги в туфли, которые мне, кстати, как раз были маловаты.
Но сколько я ни напрягала память, такого рисунка на монетах не могла припомнить, а ведь через мои руки каких только не проходило.
В детстве я вечно таскала у папеньки мелкие монетки, копила… Господи, на что же я копила? На что-то большое, розовое и прекрасное, наверное. Я тогда очень любила розовое. Пока мне не сказали, что рыжий цвет волос с розовым плохо сочетается.
С потом я полюбила зеленый, но он не сочетался с моим цветом лица… в общем, таких монет я не помнила, хоть убей.
– Нет, точно не чеканят, – сказала я.
– Ты все еще об этом? – закатила глаза Бонни. – Ну сколько можно! Ну и что, что не чеканят?
– Просто… – я вздохнула, – у меня лет десять назад умер дядюшка со стороны матери, и я была на похоронах, и клала монетки на его глаза… ну, невинное дитя, все такое…
– Это уже лет пять как ересь, – резко сказала Бонни.
– Я еще в академии ведьм на Церковь не оглядывалась, – скривилась я.
Мне нравятся церкви как место, и в Бога я верю всей душой, но вот Церковь как институт мне не нравится. Мало кому нравятся учреждения, которые забирают у тебя пять процентов с дохода ежегодно.
– Ну и?..
– Мне кажется, это они, – сказала я, потому что просто не могла не поделиться грызущими мою душу сомнениями.
Бонни фыркнула.
– И сколько могил нужно было разорить Хозяину Леса, чтобы преподнести тебе этот подарок? Ты слишком много о себе думаешь. Эти люди не такие, как у тебя дома. Не будут бегать за тобой только потому, что ты наследница состояния Дезовски.
Я вздохнула.
Я подозревала, что как раз из-за того, что я Дезовски, Жешек и вывел меня из леса, и передал монетки. И приснился…
Но Бонни была настроена так скептически, что дальше спорить не хотелось. Я подошла к окну, посмотреть, не идет ли Щиц.
– Тебе нужно сходить к ведьме-лекарке, – вдруг сказала Бонни, вставая за моим плечом.
Я вздрогнула: в своих ботинках Бонни умела ходить совершенно бесшумно, я даже не услышала, как она встала.
– Зачем это?
– Хочешь шрам? Они даже мужчин, скажу по секрету, не особо красят, – скривилась Бонни, – Это недалеко: во-о-от по той дорожке. И направо потом. Видишь, как тот парень завернул?
Я посмотрела на «того парня» и отшатнулась от окна.
– Не пойду, – коротко сказала я.
Потому что показательно завернул не кто иной, как Элий.
Бонни недоуменно посмотрела на меня, потом снова в окно… и, кажется, догадалась.
– Жених, да? Жених?
– Я не хочу об этом говорить.
– Ты ни о чем не хочешь говорить. Таинственная такая, аж жуть, – надулась Бонни, – я вот от девочек слышала… ну, от Маркарет… Вчера вы с ней поссорились на завтраке, и она резко захотела со мной дружить – совпадение чудесное, как думаешь? Ну так вот, Маркарет сказала, что твоя бабушка собственного мужа уморила. Я не особо поверила, но ты с женихом так обращаешься, и…
Я развела руками.
– Понятия не имею. Не то чтобы я много знала об этой бабушке. Она умерла еще до моего рождения. А про дедушку вообще никаких историй не слышала.
Бонни снова фыркнула, на этот раз недоверчиво. К счастью, ее отвлекли.
– Ой, Щиц идет! – улыбнулась она и замахала в окошко руками, как ветряная мельница.
От нее веяло немного театральным, искусственным, но тем не менее светлым позитивом, поэтому я к ней присоединилась, несмотря на то, что чувствовала себя при этом очень глупо.
Но мне тоже хотелось вот так улыбаться. Как глупая девчонка.
Зря, конечно. Потому что первым вопросом, который Щиц задал, когда к нам поднялся, был не «как дела» или «хорошо ли вы спали». Он покосился на мою руку и вздохнул.
– И где ты так порезалась?
Я помахала перебинтованной рукой. Я не рассказала о ночном приключении Бонни – с чего бы мне делиться этим с Щицем? К тому же придется объяснять Бонни, почему я не поделилась с ней сразу же, а я и сама не знаю…
– Осколки собирала голыми руками.
Щиц укоризненно взглянул на Бонни. Та пожала плечами.
– Иногда легче дать порезаться.
Я скривилась, но ничего не сказала, признавая за Бонни право отчитывать меня сколько угодно. Рука-то вот она, саднит, бедная.
– До завтрака еще полчаса, – вздохнул Щиц, – пошли, сходим в медпункт, и тебе там…
– Она не хочет в медпункт, – перебила Бонни.
Повисла тишина. За окном чирикала белка… или птичка, кто там чирикает? Белки вроде бы цокают? Или стрекочут? Ой, какой интересный потолок, трещины на побелке складываются в звездочку, а в дальнем углу и вовсе похожи на пятый символ алфавита хашасса, и…
Бонни сидела, сложив руки на коленях и выпрямившись. Идеальная ученица, примерная девочка. Высматривала что-то в окне, чуть ли не насвистывала, старательно пряча ехидство. Но, несмотря на то, что я видела только пучок ее русых волос, ухо, щеку и самый кончик носа, я нутром чуяла ее старательно сдерживаемое хихиканье.
Щиц снова вздохнул.
Какой-то он сегодня пришел… грустный? Раздраженный? Еще более сгорбленный, чем обычно, под глазами вот такущие черные мешки, волосы сальные, и, похоже, расческа их и не касалась, максимум растопыренная пятерня.
Щиц побарабанил длинными пальцами по краю медного котла, на который опирался ладонями, – от стула он отказался, побоялся, что заснет, наверное, – еще немного подождал, пока кто-нибудь из нас соизволит сказать хоть слово. А потом сказал:
– И почему ты не хочешь в медпункт, Еленька?
Сказано это было с таким безграничным смирением в голосе, что мне тут же расхотелось отвечать. Будто я маленькая девочка и все мои возражения – очередной глупый каприз, и все.
Я начинала уставать от этого его снисхождения. Как он умудряется вечно смотреть на меня сверху вниз, со своим-то горбом?
– Вовсе не больно, – буркнула я, – само заживет и все.
– Еленька, – протянул он раздраженно, – живительная влага для моей алкающей души, рахат-лукум моего сердца, услада моих глаз, пампушка надежды…
Бонни подозрительно закашлялась в кулачок.
– …пончик судьбы, борщ благоразумия, тортик…
– Борщ? – не выдержала я.
Это не звучало как комплименты. Это звучало как издевательство. Я съежилась, попыталась втянуть живот, чтобы показаться хоть чуточку выше и стройнее, как березка, скрестила руки на груди.
– …любви. Ну, солянка, если хочешь. Зефирка, – он оттолкнулся от котла и изобразил руками нечто пируэтоподобное, – воздушного вдохновения…
– Почему борщ? – тупо переспросила я.
– Ты знаешь что-нибудь более основательное? На борщ всегда можно положиться, – передернул плечами Щиц, неодобрительно покосившись на скорчившуюся от старательно сдерживаемого смеха Бонни, – он сытный, полезный, вкусный. Так вот, горячая, хрустящая корочка здравого рассудка и трезвой памяти, почему ты не хочешь в медпункт?
Я сморгнула пару слезинок.
– Сам ты борщ, – буркнула я, – пампушка и тортик… яблочко наливное…
У меня тоже была не лучшая ночь, и я вроде бы не давала поводов вот так вот на пустом месте на мне срываться!
– Не-не, ты не думай, – резко вмешалась Бонни, сразу посерьезнев, – он ничего такого, просто голодный.
– Я голодный и злой. Сколько мы еще будем терять время? Сколько можно-то ерундой маяться?!
Такой спокойный, надежный всегда доброжелательный Щиц вдруг двинул кулаком по чугуну – и чугун промялся, как влажная глина.
Я охнула и попятилась.
– Щиц, ты чего? – охнула Бонни. – Что происходит, а?
Она вскочила, встала между нами, раскинув руки, как будто разводила море – только вместо двух половин моря были мы с Щицем.
Она больше не улыбалась, замерла, чуть подрагивая, как натянутая струна.
– Не ссорьтесь, – попросила она жалобно, – не надо.
– Выйди.
– Чего? – как-то очень озадаченно переспросила Бонни.
– Выйди! – рявкнул Щиц, и уже тише: – Очень прошу. Можешь подслушать под дверью, но я очень тебя прошу, ради нашего недавнего приятельства, не надо. Очень прошу. Очень. Эля тебе все равно все расскажет, когда рыдать будет.
Бонни вся как-то съежилась. Ворона, до того сидевшая на шкафу, вспорхнула к ней на плечо и тоже нахохлилась, потускнела как-то. Сквозь наведенную Щицем иллюзию проглянули сальные перья и сколотый клюв.
Чем Бонни занималась вчера? Я даже не спросила. Она тоже выглядела не слишком-то отдохнувшей этим утром, и эти ее глаза… точно ли со сна опухли? Может, она плакала? Нужно было спросить, но я была так занята своими переживаниями, и…
Когда за ней закрылась дверь, я попятилась к подоконнику.
Мне снова было чуточку стыдно. В последнее время я все чаще испытывала это чувство.
А еще страх. Безобидные на первый взгляд люди открывали мне неожиданные стороны. Ходили сквозь стены, мяли толстые стенки котлов, как фольгу…
– Знаешь, – сказал Щиц спокойно, но теперь его спокойствие не могло меня обмануть, я смотрела на вмятину… вмятина, вмятина, – я же живу в одном бараке с Элием.
Вмятина, вмятина, люди улыбаются, а потом вгрызаются прямо в горло, так говорил папенька и улыбался шире всех, и вгрызался в горло первым… вмятина.
Вмятина.
Я улыбнулась.
Щиц поднял кулак – большая ладонь, длинные пальцы, сбитые костяшки. Большой кулак. Тяжелый.
Хрустнул пальцами.
А потом сказал как-то по-детски, тихо, в сторону:
– Дьявол, не знал, что так больно.
Больно?
Улыбка исчезла, и сама я как-то обмякла. Щиц злился, но это было… Никто не собирался меня бить. Я даже не уверена была, что злятся именно на меня.
– Вчера твой паренек таскал дрова из одного склада в другой. Понятия не имею, за каким лядом ведьмам это понадобилось, но мы всю ночь их таскали. Даже с животными так не обращаются, Елания.
– В-ведьмы не давали вам спать?
– Я сейчас о тебе говорю.
– Я-а?
– И о себе. Я был растерян – в жизни не встревал в любовные разборки. Я подумал, что лучше – думать, что невеста дура набитая, или что стерва, каких поискать, или… в общем, я соврал. Что ты заколдована. Знаешь, это не мое дело. Вот совсем не мое… Но ты вроде как его не помнишь, потому что твоя тетка – злая ведьма, – Щиц взъерошил волосы, откинув с глаз темно-русые пряди, глянул исподлобья. – Я рассказал сказку.
– Сказку?
Меня только и хватало на то, чтобы повторять последние слова, и вправду дура набитая…
– Сказку, где твой мальчик – главный герой, а ты – принцесса. Извини. В сказках – своя сила. Когда ты главный герой, а принцесса заколдована, жить немного легче, вот что я думаю. Он загнал под ноготь щепку, помню, и ты видела, как он идет в медпункт? Поэтому не пошла? Я могу попытаться понять, я твой фамильяр все-таки, я должен. Просто… – Щиц сгорбился, хотя куда уж больше, – это не повод для… перехихикивания с подружкой. Будь серьезней. Это не только твоя судьба.
Меня как будто отчитала тетенька. В голосе Щица мне послышались ее сухие, желчные нотки. Он был умнее, мудрее, сильнее меня… И я чувствовала себя так плохо, так гадко… такой плохой и гадкой.
Все переживания, которые прогнало мое примирение с Бонни, вдруг просто взяли… и снова рухнули на мои плечи невыносимым грузом.
Я устала.
– Это не твое дело! – пискнула я и только через несколько секунд поняла – да, и правда, пискнула, а не подумала про себя. – Ты не должен был вмешиваться…
– Когда хозяйка не справляется, фамильяр должен помочь, разве не так? – Наверное, он хотел пожать плечами, но из-за горба получилось какое-то противное подергивание. – Слушай, мы оба не в лучшей форме, а совесть Бонни вот-вот падет в неравном бою с любопытством. Пойдем завтракать, пока есть время. Ты права, как твой фамильяр я не должен был вмешиваться. Но…
Щиц качнул головой, примирительно развел руками:
– Я твой друг и его старший коллега. Связи людей с людьми всегда сложнее – вот почему людей нормальные люди не берут в фамильяры. Я не хочу оказаться меж двух огней, потому что рано или поздно то, что нас с тобой связывает, вскрылось бы и для него, и я получил бы ревнивца в список врагов, а их у меня и так немало. Я не хочу тебя больше прикрывать. Решай сама. Это твоя проблема.
– Вот почему у тебя нет друзей? – фыркнула я, вздернув нос. – Потому что их проблемы – только их проблемы?
Не знаю, зачем я это сказала. Несмотря на свою резкую отповедь, он ведь все равно меня прикрыл, так? Но что-то за язык так и дернуло. Захотелось сказать гадость побольнее. И, похоже, я почти попала в цель.
– Когда-нибудь ты скажешь, что это место сделало тебя ведьмой, – вздохнул Щиц, – но… талант в землю не зароешь.
Он стремительным шагом подошел к двери и резко распахнул ее, ставя в разговоре точку. Бонни рухнула к его ногам комично-взъерошенным клубком острых локтей, коленок и алеющих ушей.
Щиц протянул ей руку, помогая распутаться.
– Я… ничего! – и явно попыталась перевести тему. – А правда, что ты, Щиц, свернул голову курице, несущей золотые яйца? – перевела взгляд с моего недоуменного лица на его. – Ну, вы говорили про сельское хозяйство? Что-то не так?
– Нет, все так. Так и было. И вообще, тут очень плодородная почва, – буркнул Щиц, – из невиннейших цветочков зреют ядовитые ягодки.
Интересно, почему из цветков земляники всегда получается земляника?
Хлопок двери оставил нас с Бонни размышлять над этим, несомненно сложнейшим, философским вопросом.
– Он… ничего не смыслит в сельском хозяйстве, верно? – осторожно спросила Бонни, когда улеглось последнее эхо.
– Ничегошеньки, – мрачно подтвердила я, – сам-то тот еще жук.
И показала двери язык.

Глава 11

– Почему-то я думала, – сказала Бонни, – что на уроке зельеварения мы будем варить зелья.
– Ой, Бонни, да что ты! – всплеснула руками какая-то девчонка, с которой та завела знакомство, пока мы были в ссоре, я никак не могла запомнить ее имени. – Нам же объявляли, ты что-о-о, не слышала? Будет цикл ботаники сначала.
Я скривилась, это длинное «что-о-о» для моего слуха было сродни возни пальцем по стеклу.
Девчонка вообще меня бесила. Она вечно теребила Бонни, искательно заглядывала ей в глаза и вообще вела себя так, будто это она ее подруга, а не я.
Хотя не удивлюсь, если они из одной деревни. Но Бонни хотя бы не привезла деревню с собой.
– Дома-а-ашка же была! – выдала девчонка, округляя и так выпученные глаза.
Теперь скривилась уже Бонни. Слово «домашка» действовало на нее, как ладан на демона, ее всю прямо перекашивало.
Меня все так же раздражала интонация, поэтому на подругу я смотрела с сочувствием. А потом вообще подхватила ее под локоток и увела на другой конец толпы прямо посередине очередного бесконечного «что-о-о?»
«Ты что-о-о, не знала? Ее фамильяр сжег крапивные рубашки. Ну ты что-о-о!» Когда-нибудь я узнаю, что Щиц купался в ванне с кровью младенцев, и наконец-то пойму, что же такое криминальное он совершил, чтобы докатиться до жизни такой. Пока же я слышала только про всяческие пряничные домики и рубашки из крапивы и не понимала, как можно за такие глупости искалечить человеку спину и судьбу.
Вторым вопросом, который у меня возникал, когда до меня доходили слухи, был банальный «а зачем?». Зачем нормальному человеку резать куриц, несущих золотые яйца, ломать прялки и все такое? Неужели им и вправду овладел гений разрушения, как говорила черепашка Царапинка?
А вот и Щиц, легок на помине. Кривовато улыбается, ну хоть выспался сегодня.
Мы ссорились уже три дня. Это стало настолько привычным, что Бонни уже даже не беспокоилась. Сначала она засовывала голову под подушку, намекая, чтобы мы хотя бы вышли из комнаты и препирались за дверью, а потом перестала делать и это, лишь иногда отрываясь от уроков или, скорее, рисования каракуль на полях тетрадей, чтобы проследить за нашей перепалкой. Так и поворачивала голову, как кошка, следящая за солнечным зайчиком, то ко мне, то к нему. И Каркара на ее плече повторяла за хозяйкой.
Причиной конфликта был Элий.
Щиц говорил, что нельзя так с людьми обращаться, что он очень устал слушать чужое нытье, что ему жутко неудобно, и он понятия не имеет, зачем вообще во все это ввязался. Я всячески доказывала, что это не его дело и что он сам виноват, что вмешался, и, конечно, может пойти на попятную, кто же ему мешает, только пусть сам признается в обмане.
На что он отвечал, что ему как-то неловко.
Я отвечала что-то типа: «вот именно!»
После чего оказывалось, что я – совсем другое дело, и спор уходил на новый виток.
Последней придумкой Щица стала фраза «он же живой!», которая окончательно сбивала меня с толку. Потому что я об этом знала.
А еще я знала, что куда лучше признаться в собственной лжи, которая, формально говоря, даже не была моей, это ведь Щиц придумал такую чудесную отговорку, чем оставить все как есть.
Но я не могла. Ни физически, ни морально.
В горле вставал ком, коленки тряслись, а в последний раз, когда я вот уже совсем было собралась, Каркара отравилась бутербродом с сыром. А я ведь просто отрезала хлеб и сыр и разложила на тарелочке! Да я представить не могла, что способна отравить дохлую ворону!
Бонни пришлось откачивать и так-то не слишком живого фамильяра – как она ругалась, как она ругалась!
Теперь в моей сумке для сбора трав лежали бутерброды Бонни: со слишком толстыми ломтями хлеба, сыра и колбасы, какие-то даже неуклюжие… но совершенно точно не ядовитые.
А Щиц улыбался мне кривовато, и в этой улыбке почти не было дружеского участия или теплоты. У такого Щица не спросить, чем же он так насолил академии. Нет, спросить-то можно, но он ответит колкостью, или отмолчится, или еще что-нибудь в этом духе…
Да и стоял он поодаль, чтобы спрашивать – кричать придется.
Из задумчивости меня вывел локоть Бонни, врезавшийся мне под ребра.
– Ой!
– Слушай! Там список трав выдают и три часа на сборы!
И правда, в тихом бубнении преподавателя, вокруг которого толпилась, толкалась и шумела наша девичья кучка, больше не слышалось слов «техника безопасности», зато названия цветов на хашасса летели одно за другим.
Я стала записывать. Бонни приподнялась на цыпочки и застрочила в блокнот, старательно срисовывая у меня знаки: с хашасса у нее было не очень.
Я знала, что Бонни беспокоится обо мне. Она больше не заводила разговоров о том, что мне нужно делать, но она волновалась за меня… что же, я отвечала ей взаимностью. Я волновалась за нее… за ее обучение.
Бонни оказалась какой-то жутко одаренной ведьмой. На всех уроках, где требовались практические магические навыки и не нужны были знания, она была настоящей звездой. Большая часть моих одноклассниц, да и я сама, колдовали по большей части случайно, а потом очень удивлялись, что же это такое у них вышло, но не Бонни.
Бонни достигла такого взаимопонимания со своей силой, до которого мне медитировать, наверное, еще лет сорок. За тот час, который я пялилась на свечу, тщетно пытаясь ее зажечь, она успевала снять с подопытной пациентки три сглаза и два вернуть обратно.
Но это никак не помогало ей с дисциплинами, где нужно было учиться, а не колдовать. Она даже по-ренски читала с трудом, на алфавит хашасса смотрела, как на иероглифы, а на шенские иероглифы – как я на те картины заграничных художников, где нарисована какая-то жуткая мазня, в которую художник вроде как вкладывал смысл, и вот мне вроде бы надо что-то сказать на эту тему, но я понятия не имею, что. И чувствую себя такой дурой, что хочется разреветься, но нельзя – потому что все тогда поймут, что ничегошеньки я в искусстве не понимаю…
Про математику я и не говорю: если бы Бонни могла объявить цифрам войну и сжечь их в священном пламени ненависти, она бы это сделала.
Но вместо того, чтобы попросить меня о помощи или сесть за учебники, она выбрала тактику игнорирования. Она прогуливала математику, а на начальном шенском она рисовала в тетради демонов вместо иероглифов. Я никогда не отказывалась от чести раскрасить ее демонам крылья алыми чернилами или пририсовать клыки, но я-то знаю шенский!
Она не скатилась до колов только потому, что списывала у меня, а если мы были в разных группах по предмету – у девчонок вроде той, растягивавшей гласные.
Вот как сейчас.
Я вздохнула.
– Бонни, – сказала я, – я хочу проверить себя.
– Угум, – кивнула она, – а вот это у тебя «люпуом» или «люпиом»?
– Люпум. Я хотела сказать, что пойду с Щицем, но без тебя, потому что… ну, ты знаешь, как выглядит всякая разная трава и можешь ее отличить друг от друга, а я хочу этому научиться…
– Так я научу, ты только на ренский переведи…
– Сама.
– Но я же…
– Ты же не можешь носить меня в кармане и доставать каждый раз, когда тебе нужно понять, что это за цветок в учебнике? – вздохнула я, – Так же, как я не могу в любой момент ткнуть под нос пучок травы и попросить рассказать, что из этого – что. Полагаться можно только на свою голову.
– Так нечестно, – покачала головой Бонни, – ты привела логичные аргументы.
– И?..
– Логичные аргументы – это неправда. Всегда есть другая причина, она за ними прячется. Тебе просто надоело со мной возиться, потому что я тупая, а ты заносчивая.
– …Что?
– Ты смотрела на Кинну, как на… безголовую курицу! Сложно сделать щи попроще? И знаешь, что? Когда я сказала «люпуом», ты посмотрела на меня так же!
Бонни подхватила корзинку и убежала прежде, чем я смогла собраться с силами и что-то сказать. Кажется, я наступила ей на больную мозоль.
Наша первая ссора случилась после того, как Бонни узнала, что я действительно богата, а я повела себя так, как будто имею право от нее отмахиваться. Заносчиво.
А вот и вторая подоспела.
Либо мы так и будем ссориться до бесконечности, до предела, до самой последней ссоры, после которой никто не извинится, либо… либо…
Я не знала, что делать. Ведь я вовсе не имела этого в виду, когда предлагала… Я вовсе не смотрела на Бонни свысока, нет. Она просто неправильно поняла.
Щиц приблизился, подволакивая ногу по траве – такая шелестящая нота в звуке шагов, я уже научилась его определять.
Он сломал ногу, когда носил какие-то тяжелые штуки из одного корпуса академии в другой, он частенько таким занимался; со временем этот звук исчезнет, как исчезнет и хромота. Она уже исчезла, для того, кто не знает, что она была – она совсем незаметна; но я все еще слышу шелест…
Я думала, это часть проклятья, но, к счастью, нет. Он горбатый, нечеловечески сильный, упрямый – но не хромой.
Я кинула блокнот в корзинку для сбора трав, но не устремилась в лес, как Бонни. Учительница надиктовала нам в основном травы, растущие в пойме реки; к реке вела утоптанная дорога.
Мы шли по обочине, чтобы не попасть случайно под копыта какому-нибудь невнимательному гонцу – хотя какие гонцы на такой-то тропинке, да посреди ведьминской территории? Я просто высматривала на обочине те травы из списка, которые могли бы там расти. Так что шли мы не просто медленно, а очень-очень медленно.
Щиц подобрал где-то длинную палку и теперь сбивал ей одуванчики. Вжих! Вжих! На ровных срезах выступает белый сок, белыми тучками взмывают в воздух семена, и падают на землю лысые головки вперемешку с еще желтыми, незрелыми.
Я старалась на них не наступать. Цветы было жалко: так и представлялось, как они медленно вянут на весеннем солнце, лежат, растоптанные. Не мной – кем-нибудь, кому будет все равно.
– Перестань! – сказала я строго. – Они же живые…
И осеклась.
Щиц поднял на меня насмешливый взгляд и медленно постучал себя по лбу согнутым пальцем.
– Живые, а?
Отвернулся и пошел вперед, картинно припадая на правую ногу. Мошенник, ничего она у него не болит, он уже даже начал путаться, на какую именно хромать: вот пару шагов прохромал на левую, вот вспомнил – поправился…
Вжик! Вжик!
Я покачала головой, но ничего больше не сказала: не ссориться же с ним из-за такой ерунды! И так в последнее время мы в какой-то бесконечной ссоре…
Да было ли такое, чтобы мы не были в ссоре? Когда я сделала Щица своим фамильяром, он стал от меня зависим; похоже, это его бесит куда сильнее, чем ноющий Элий, и мой бедный жених – всего лишь предлог, позволяющий ему выпускать свое раздражение на волю.
– Вот. – Мне протянули венок.
Венок у Щица вышел немного корявый, но цветы сияли маленькими солнышками – хоть и в разные стороны. Я невольно залюбовалась.
Мне никогда не дарили венков. Букеты дарили, а венки нет. Когда в городе мимо меня пробегала какая-нибудь девчонка, у которой на голове болталась такая вот корона, грозя сползти с оттопыренных ушей и превратиться в ожерелье, я невольно ловила себя на мысли, что тоже такой хочу.
Как Щиц угадал? Это жест примирения? Утешения?
– Как живые, да? А ты травинку потяни, – посоветовал Щиц доброжелательно. – Во-о-он ту, которой я перевил.
– Зачем? – спросила я, начиная подозревать, что это вовсе не жест примирения.
– Ты права. Так они красивые. Над травинкой я пошептал, так что они еще долго будут красивые, – Щиц пожал плечами: этот жест выглядел бы уморительно, если бы это был какой-нибудь незнакомый мне горбун, – раз красивые, то все равно что мертвые, а? Главное, что со стороны неплохо смотрятся.
– Я…
Не понимала, на что он намекает. И снова чувствовала себя беспомощной. Надулась. Щиц – мой фамильяр, должен во всем меня поддерживать и помогать! Хотя бы пытаться! Я же его не силком в фамильяры тащила! Я не виновата, совершенно ни в чем перед ним не виновата! Перед Элием очень виновата, тут я спорить не буду; перед Бонни немножко; но перед ним я ничем не провинилась!
А он ведет себя хуже, чем просто злобный горбун: он отчитывает меня, как моя тетенька! У меня и без него одна уже есть!
Я фыркнула и нахлобучила венок на его лохматую голову.
– Ну и бери! Тоже мне…
Щиц осторожно поправил его, чтобы не сползал на лоб, и протянул палку. Ухмыльнулся – совсем уж противно!
– Ну что, собьете парочку, госпожа-а?
– Хам!
– Ведьма. – Хмыкнул Щиц и вжик!
Умчался далеко вперед. Ликует, наверное – последнее слово, как всегда, за ним!
Потому что он всегда лучше меня знает, тетенька-зануда номер два на мою голову.
Я вспомнила, что в общежитии его ждут закопченные котлы, и расплылась в мечтательной улыбке. Попляшет он у меня, попляшет! Раз уж решил играть в верного слугу, то пусть!
Как ни странно, после этой стычки мне даже стало чуточку легче.
А еще я на всякий случай стала рвать травы про запас, если была возможность. Если Бонни примет – я отдам.
В последний раз.
Никаких больше дьяволят на шенском, хватит. Я могла бы закрывать глаза на то, что она ничего не знает, и щадить ее чувства, я могла бы, наверное, как-то контролировать выражение своего лица, но это было бы притворством, которое ранило бы Бонни куда сильнее, чем простое признание очевидного факта: ее церковная школа не дала ей никакой базы, она в отстающих и, если продолжит страдать комплексом неполноценности вместо того, чтобы заняться делом, то так в них и останется, несмотря на свой магический талантище. И если я, ее подруга, никогда не буду смотреть на нее, как на безмозглую курицу, потому что отлично знаю, что голова у нее светлая, а чуйка такая, какой и у папенькиных дворняг отроду не было, то какая-нибудь Марка с удовольствием сделает из нее девочку для битья и насмешек, стоит мне только отвернуться.
Пожалуй, впервые ожидание того, что я смогу на кого-то наорать, успокаивало, а не заставляло нервничать; наконец-то нашла выход из ситуации.
Иногда человеку просто необходим дружеский пинок.
Хоть это бывает и больно.
Моя математичка – зверь. Определенно зверь. Дело даже не в том, что именно она накладывала проклятье на Щица, и не в том, что большую часть времени она выглядит невинно, как будто только-только высунувшаяся из норки мышка, но стоит ее хоть чуточку разозлить, превращается в крысу настолько зубастую, что издалека слегка смахивает на заморского зверя крокодила, – нет, совсем не в этом. Просто бывают на свете такие люди, которые на первый взгляд все такие светлые, доброжелательные и вообще немножко похожи на головку восхитительного козьего сыра, лежащего на ни чем не примечательной дощечке. Но стоит на дощечку наступить – и щелк! Тебе откусили голову.
Ты умер.
Это ты тут мышка. Была.
А опытные ведьмы-преподавательницы никогда не бывают светлыми и доброжелательными людьми. Ну, по крайней мере, если их разозлить.
Как я разозлила.
А ведь всего-то дала слабину, задумалась, поддалась порыву: как будто она не была юной ведьмой, как будто она родилась со знанием, как силу можно использовать, как нельзя и как ее вообще использовать. И чего так злиться?
Ладно, если начинать с начала, то стоит вернуться на пойму реки, где я собирала травы. Старательно собирала. Уже часа два собирала.
Щиц дремал где-то в траве. Вообще-то фамильяров мы брали с собой, чтобы научиться с ними общаться: в идеале дрессированный фамильяр должен был уметь приносить травы как тапочки – по приказу. Но Щиц, хоть и любил иногда пропустить шутейку-другую про свою схожесть со служебным псом, никому другому такого не позволял. Всегда очень остро реагировал, обижался – это мне Бонни объяснила, сама-то никак не могла взять в толк, почему мы вот вроде нормально общаемся, но тут он раз! И посреди диалога начинает морозиться.
Ну так вот, я уже поняла, что сегодня явно не мой день в плане общения с людьми, поэтому старалась лишний раз его не тревожить.
Если совсем честно, я немного устала. В родном доме мне не нужно было поддерживать отношения: семейные связи никто бы не смог изменить, нэйе Улина любила меня почти материнской любовью и прощала сказанные в сердцах резкости, подруги никогда не были достаточно близки, чтобы меня слушать, тетенька нудела вне зависимости от того, что я делала, а все мои отношения с Элием были настолько плотно и уютно укутаны розовым туманом, что я и сейчас не могла припомнить ни одного его недостатка.
А с Бонни и Щицем… это было похоже на поле боя, только даже не поле, а какой-нибудь лес, где из-за каждого безобидного на первый взгляд дерева может выскочить враг, и приходится следить за каждым своим шагом, чтобы его не спровоцировать.
Чтобы было понятно, в каком я отчаянии, скажу вот что: я почти рада, что абсолютно совершенно точно испортила свои отношения с Элием навсегда, потому что теперь чувствую определенность в этих самых отношениях.
Так вот, собирала я травы и в процессе приблизилась к Щицу достаточно близко, чтобы разглядеть, что спящим он выглядит… ну… значительно прямее, вот. Оказывается, он довольно… длинный. В стандартный гроб для неопознанных трупов не влез бы, пожалуй, настолько длинный.
Про гробы я вспомнила из-за мяты, которую только что сорвала: на том званом обеде у градоначальника, где обсуждались мерки для бесплатных гробов, я ела вкуснейшее мятное мороженое, но потом градоначальник сменил поставщика, и больше я такого не пробовала. Печальная история.
В тот момент я почему-то думала о чем угодно, но только не о том, куда же подевался его проклятый горб. Мысли неслись вскачь, от гробов к мороженому, от мороженого к поварам, от поваров – к усатым смуглым сапожникам с острова Цинны, с которыми сбегают юные воспитанницы папиных конкурентов.
Я оглянулась так, как будто делаю что-то совсем неприличное. Вдалеке можно было увидеть пару моих одноклассниц; не важно, ерунда. Они не увидят, над чем именно я склонилась в высокой некошеной траве.
Опустилась рядом на колени и…
У него на правой брови сидела отвратительная муха. Я таких раньше даже на папенькиной скотобойне не видела. Такая гадкая, зеленая, переливалась еще.
И я попыталась ее смахнуть.
Это ощущалось как единственно возможное и правильное действие; я просто не могла  не попытаться. Она была чужда этому лугу, этому солнцу, этому дню; она была лишняя. 
Человек, который подарил мне такой замечательный венок, просто не заслуживал эту муху.
И я ее задела. Моя рука прошла сквозь нее, я чуть задела пальцами щеку Щица, но я ее задела. 
Но тут Щиц проснулся и… искривился,  что ли. Как будто всегда таким был, как будто не лежал только что вытянувшись в полный рост под весенним солнышком.
Как будто это все мне просто… приснилось.
– Ты чего?
Я не могла бы объяснить этого даже за сумму, втрое превышающую мое приданое – а приданое у меня ого-го! Поэтому я просто протянула ему корзину и брякнула первое, что пришло в голову:
– Я собрала… Тут есть хоть что-нибудь, что сгодилось бы для зелья, если что?
И Щиц ожидаемо сморщил нос и рассказал мне, насколько я не разбираюсь в сборе трав: например, какие-то растения надо было рвать с корнями, от каких-то я оторвала не те листья… Все это было в учебнике, но я как-то не обратила внимания.
Но это не слишком-то мне помогло; все равно я получила точно такой же трояк, как и вся остальная группа. Разве что мой был с плюсом.
Кроме того, когда я шла с ренского на шенский, меня в коридоре перехватила математичка. Сначала я подумала, что у нее такое страшное лицо, потому что она нервничает на территории гуманитариев: там были какие-то давние и страшные терки, кто-то вроде бы даже умер, так что она, считай, рисковала жизнью…
Конечно, гуманитарные и математические предметы проходили в разных зданиях, так что она почему-то забрела на враждебную территорию.
Но потом я поняла, что если чья-то жизнь и под угрозой – то это моя.
– Ты чем там занималась? – зашипела математичка, но прежде чем я ответила, рванула меня за локоть, наступила мне на ногу, дунула, плюнула, закатила глаза, быстро пробормотав что-то про себя, – я разглядела только, как шевелятся ее губы, и уж точно ничего не расслышала, – и я оказалась… ну, не в коридоре явно. Это больше смахивало на ее кабинет.
– Э-э-э… – протянула я.
Это была какая-то очень сложная магия, только что я была там, и вот я здесь… Просто бац! И здесь. Меня немножко мутило, и голова чуточку кружилась, но это прошло почти мгновенно.
Просто стало не до этого.
– Ты чем занималась с этим своим Щицем?! – рявкнула математичка так убедительно, что я даже вспомнила, как ее зовут.
Онни.
Все звали ее Онни.
Потому что она была маленькая, вся такая уютненькая, с добрым личиком и вовсе не возражала, когда ее так звали. Конечно, это не было ее полным именем, полного никто не запомнил.
Но я бы не рискнула ее сейчас назвать таким вот уменьшительно-ласкательным именем. Я предпочла универсальное «извините, пожалуйста». Как-то очень четко я вдруг поняла, что моя математичка – зверь. И меня сейчас загрызут заживо.
– Извините, по-по-пожалуйста, но… а что случилось?
– ЧЕМ?!
– Цы-цы-цветочки… собирали? – предположила я, потому что сразу после этой пары Щица вызвали что-то таскать, и с тех самых пор я его не видела.
– Ты дергала мое заклинание!
– Я-а-а-а?
Я ничего такого не помнила. Ну, разве что муху. Но до сих пор я была уверена, что это мне голову напекло.
Мне сунули под нос стопку бумаг.
– Ч-что… ээээ…
– Расчеты к заклятью, – сухо объяснила Онни, – это я заколдовала твоего фамильяра. И получила за это квартальную премию. Это своего рода шедевр, знаешшшь ли.
Шипение эхом отдалось в моих ушах. Мне даже показалось, что язык у моей учительницы раздвоенный. Почудилось, наверное.
– Заклинания для того и плетутся, чтобы их снимали. Иначе скушшшно, – продолжила Онни, – но насколько надо не уважать чужую работу, чтобы дергать за узлы интуитивно! Ненавижу этот метод! Если бы он не проснулся, ему бы и лицо перекосило, ясно?!
Она треснула бумагами о письменный стол.
– Ты в моей власти, понимаешшшь же? – вдруг спросила она и постучала заострившимся когтем по бумаге. – Полностью в моей власти. Доложу директрисе – вылетишь тут же, и ни одного из твоих мальчиков тебе забрать не позволят.
Ни одного из моих мальчиков? Каких еще мальчиков? А-а-а… Что? Моих? 
Я поняла, что неудержимо краснею.
– Я вовсе не…
– Да плевать. Прежде чем что-то снимать, будь добра, предоставь мне расчеты, яссссно?
– Я…
– Яссссно?!
– Да.
Никогда не видела, чтобы люди так быстро менялись в лице. Раз! И со мной снова милая женщина Онни.
– Вот и отлично. Завтра вечером придешь ко мне на допы.
– Но…
– Ясссно?!!
Ну вот, опять.
Я кивнула.
– И только посмей снова явиться на занятия для начинающих, – уже спокойно продолжила Онни. – Если тетка будет против, я с ней поговорю, ты всегда можешь на меня положиться. Я ведь твоя учительница, – солнечно улыбнулась она, – я о тебе позабочусь. Ладненько?
– Похоже, у меня нет выхода, – брякнула я.
– Я не дам светлому уму похоронить себя в шенских закорючках, – фыркнула Онни, – и я же дала тебе неплохой стимул, а?
– Один вопрос… – меня несло, и я, недолго думая, выпалила первую же догадку, всплывшую в моей бедовой голове. – За что вы мою тетеньку ненавидите?
И попала ведь! Не так уж и плоха моя интуиция!
– О, я Акату просто обожаю. – Похоже, в улыбке Онни мелькнули клыки? Надеюсь, показалось. – А больше всего я ее люблю, когда она мне обязана. А еще я не люблю, когда к моим заклинаниям тянутся кривыми ручонками, но ты же не сможешь не тянуться, я понимаю – сама такая была. Все, я занята… а, вот.
Мне на руки упала тяжеленная стопка тетрадей.
– Проверь до завтра контрольные. Я давала задания на дроби, ты справишься – тебе же явно нечем заняться! И только попробуй пририсовать подружке лишний балл… – Опять эта демонова улыбка, боже!
Я поняла, что дрожу. Тряслась перед ней, как кролик перед удавом. Храбрость испарилась – как и дерзкие ответы. Я даже не спросила, достала ли она тогда мой черновик из мусорки: почуяла, что так мне придется проверять стопку раза в четыре выше.
Вот так и вышло, что я во второй раз прогуляла шенский.
И узнала, что математичка – милая женщина с безвольным подбородком и лучистыми морщинками вокруг глаз, – та еще змеюка подколодная. Змеюки же тоже звери, да?
Ну и что у нее терки с тетенькой. Я бы, может, и решила, что мне показалось или что я ослышалась, если бы меня не перевели на углубленный шенский чуть ли не раньше, чем появились новые списки углубленной математики.
Впервые я была канатом, который перетягивали.
Не то чтобы мне это нравилось.
У меня не было выбора.

Глава 12

Иногда ты точно знаешь, что должна сделать. Но не можешь, не можешь, не можешь – физически не можешь сделать то, что должна. И тебе хочется плакать и биться в эту невидимую стену грудью, но ты знаешь, что все, чего ты добьешься – это распухший нос и глаза-щелочки.
И ты просто плачешь, ожидая, пока тебя накроет приливная волна неизбежных последствий. И уже барахтаясь в них, захлебываясь, понимаешь, что если бы ты все же заставила себя вступить в битву, то хотя бы не утонула так позорно.
Вот, что я чувствовала, когда думала об Элии. Я не должна была так поступать, мне стоило собрать мужество в кулак и поговорить с ним честно, но я этого не сделала.
И последствия легли на мои плечи тяжелым грузом.
Когда я возвращалась с уроков домой, точно зная, что там меня встретит насупленная Бонни и уйма домашки, я встретила Элия.
Мы постоянно встречались на этой тропинке, кажется, я даже дала себе зарок ходить другой дорогой, но стоило мне чуть-чуть задуматься, и ноги вели меня туда сами.
Навстречу неприятностям.
Навстречу человеку, мимо которого я ходила, склонив голову. Я не могла расправить плечи, потому что на них плотненько угнездилась вина.
Обычно мы просто расходились, но в этот раз он меня окликнул:
– Простите!
Для того чтобы остановиться и обернуться, понадобились все мои душевные силы. Я набрала в грудь воздуха и буквально вытолкнула из глотки слово:
– …Что?
У Элия, всегда уверенного, мужественного Элия, человека, которого я ни разу не видела в помятом мундире, человека, следящего за собой внимательнее, чем иной шпион при дворе его величества, на мгновение стало такое выражение лица, как будто он потерявшийся мальчик и понятия не имеет, что спросить у этой страшной тетеньки.
И я вспомнила, что он меня всего-то на пару лет старше, хоть и старается держаться, как взрослый, состоявшийся мужчина, и так просто ему его годы не дашь, но все же он всего на пару лет старше, и…
Он быстро взял себя в руки, но я уже успела разглядеть эту его сторону, и меня по-настоящему потрясло это открытие. Потрясло настолько, что я даже смогла чуточку успокоиться – по крайней мере, достаточно, чтобы не покраснеть, не начать трястись и приготовиться с честью выдержать непростой диалог.
– Я видел, кхе-кхе-кхе, как ваша бабушка стояла под вашим окном…
Это было сказано с такой интонацией, что я поняла: он и сам себе не до конца верит.
Он напрягся, как будто ждал удара, насмешки, колкости – и именно колкость просилась ко мне на язык.
«Вы так всегда знакомитесь с девушками?»
«Может, вы и единорога видели?»
Но он, скорее всего, и правда видел единорога, и, если он работает в конюшне, даже убирал за ним вполне прозаический лошадиный навоз. В этой академии невероятное становилось делом житейским, поэтому он вполне мог видеть мою покойную бабушку под окном.
Было бы глупо высмеять его за желание помочь… даже если он выдумал это лишь затем, чтобы со мной поговорить, не стоит высмеивать его за попытку.
– Со стороны отца или со стороны матери? – непринужденно поинтересовалась я.
– Со стороны отца, я же не знаю, как выглядела твоя… ваша бабушка со стороны матери, – пожал плечами Элий.
– Но знае…
Я осеклась.
К нэю Элию я старалась обращаться на «вы», как будущая примерная жена, лишь иногда, в самые счастливые моменты говоря «ты»; но к слуге, имени которого я даже не знаю, обратиться на «вы» я никак не могла. Он бы сразу обо всем догадался.
– Но знаешь, как выглядит моя бабушка со стороны отца? Ты кто такой?
– Вы меня не помните, но ваше лицо я видел в газетах, которые разносил мальчишкой. Мы из одного города, тайе, – он понизил голос, произнося мое имя, – Елания… Когда ваша бабушка умерла, ваш достопочтимый отец не поскупился на похороны. Мой отец был похоронным музыкантом, я иногда увязывался с ним; были щедрые чаевые, и я запомнил покойницу. Хорошая память на лица, – сказал Элий самую чуточку слишком быстро, достаточно быстро, чтобы я поняла, что он немало поломал голову над этой историей.
– То есть ты видел призрак моей бабушки под моим окном?
– Так точно.
– И?..
– Мне показалось, вам нужно об этом знать.
Так передал бы через Щица! Зачем же говорить со мной ради такой мелочи! Я… Я совсем другого ожидала! Не знаю, чего именно, но другого, другого! Наш первый разговор за столько времени – о призраке бабушки?
Я сердилась на него, хоть и отлично понимала, что здесь только моя вина.
– Я… что-то не так сказал? – спросил Элий, внимательно рассматривая мое лицо.
Но я ведь даже не покраснела, и… что у меня там? Прыщ на лбу?
– Я просто… немного… – Я хотела было сказать «испугана», но это было бы вранье, а я и так достаточно завралась, – немного неожиданно. И откуда ты знаешь, где мое окно?
Это была самая длинная пауза в моей жизни, хотя едва ли она длилась дольше секунды.
– Ты мне нравишься, вот и знаю, – наконец сказал Элий и поспешил дальше, мимо меня.
И хорошо. Пуф! И у меня все лицо горит, я уже и забыла, как мне нравилась эта его уверенность в себе, то спокойствие, с которым он признавал такие вещи.
Я должна была возмутиться, как это так, какой-то слуга, да ко мне, да на «ты», да еще так прямо, я приличная девушка, а не какая-то рыхлая рыночная хохотунья, которым офицеры бросают такие слова, словно косточки голодной собаке; но меня хватило лишь на то, чтобы посмотреть ему вслед.
У поворота он остановился и крикнул:
– Береги себя! И… Питайся хорошо, так осунулась! – И раз! Исчез.
И я подумала, что, наверное, за этой его уверенностью должна прятаться недюжинная смелость. Что в том, что он способен показать мне собственную сердечную слабость, и вовсе нет уверенности – только смелость.
Смелость, которой мне так не хватает.
Я ведь не раз признавалась ему в любви. Но будь это правда, я бы не смогла проронить ни слова.

В комнате я встретила Щица: он пытался занести в дверь огромную стопку высушенных вещей. Стоило ему протянуть руку, чтобы придержать дверь, стопка опасно кренилась, он руку отдергивал, поправлял сползшую верхушку из простынь и пробовал снова.
За этим танцем можно было бы наблюдать вечно, но Щиц всегда был для меня больше, чем слуга, и развлекаться за его счет я себе не позволяла.
– Я открою.
– Угу.
В комнате я уселась на свой любимый стул с высокой спинкой, на которую так удобно класть подбородок, и следила, как он невозмутимо раскладывает вещи по полкам. Среди вещей, между прочим, мелькнули панталончики Бонни, которые он без колебаний отправил к таким же.
– Ты же колдовать мог, а? – вдруг спросила я.
– Мог.
– И блестящее будущее тебя ждало?
– Ну, ждало, – передернул плечами Щиц, зачем-то заново перекладывая простыню еще более аккуратным прямоугольничком.
– А теперь ты горничная, – заметила я.
– Похож, ну.
– И горничная так себе.
Это не было попыткой обидеть. Просто констатация факта. Хорошая горничная никогда не возьмется за обязанности прачки, а если и возьмется, то отстирает от подола Бонни то огроменное кофейное пятно, а не будет маскировать его иллюзией, которая так неудачно сползет во время ее медитации.
Может, она поэтому сегодня такая нервная? Пока я отвернулась, кто-то наговорил ей вчера гадостей из-за этого пятна? Я бы заметила, если бы это была Марка… Или я неудачно съязвила? Не помню.
Вообще какая-то ерунда с памятью творится. То ли из-за того, что недосыпаю, то ли из-за того, что много учусь. Голова по вечерам болит, а по утрам еще и зрение подводит – то вон Щица длинного на травке вижу, то Каркару без ее магической шпаклевки.
Не самое приятное зрелище ранним утром: сидящая на спинке твоего любимого стула тухлая ворона с повисшими на костях кусками гниловатой плоти. Все-таки Щиц и вправду талант – это все так заколдовать, чтобы даже на весеннем солнцепеке тухлятиной ну почти совсем не пахло.
Я совершенно не понимала, зачем делать из колдуна – или скорее подколдовка, я не знала, успел ли Щиц завершить образование, но подозревала, что вряд ли, – чернорабочего. Все папенькины гены восставали против такой бесполезной траты ценного человеческого ресурса.
Даже наказание можно было бы придумать… продуктивнее.
Ну, например, маскировать директрисе ее ужасные бородавки на носу, а то на речи для старшекурсниц, кажется, все только и делали, что пытались их сосчитать, чтобы не заснуть со скуки.
Со второго курса учебный год начинался позже. Считалось, что первокурсницам нужно больше времени, чтобы заселиться, получить учебники и влиться в учебный процесс – вполне разумно, как мне кажется, если учесть, что только экзамены для сортировки по группам заняли пару недель.
Так что, когда на третьей неделе подъехали старшекурсницы, нам пришлось отстоять длинную речь с приветствиями. Я ее, правда, проспала в основном, никакой счет не помог. И вообще смутно запомнила – не до того было.
– Стараюсь уж, – еще более хмуро ответил Щиц.
– И из-за чего ты так попал? Дайте-ка подумать: это не возлюбленная, потому что такого слуха не было, а скрыть возлюбленную в женской академии не сможет даже такой искусный иллюзионист, как ты…
Щиц хмыкнул.
– Вряд ли ты мог поломать что-то по-настоящему ценное, ты же не самоубийца, мы проходили, какая отдача от уничтожения древних артефактов…
Щиц закрыл шкаф и собрался было уйти, так что последние слова пришлось протараторить.
– Но, быть может, речь идет о…
На моей памяти было всего несколько случаев, когда купцы отказывались от выгоды, аристократы не соглашались создать взаимовыгодный союз, а опозоренная доченька вместо колечка на палец получала монашеский чепец и пинок от строгого отца в сторону ближайшего монастыря, и все они так или иначе были завязаны на…
– …семейной вражде?
Щиц замер. Обернулся.
– Откуда ты…
Вот оно.
Я догадывалась об этом, еще когда Онни предложила мне то, что предложила. Для нее это было капризом начальницы, блажью – она не стала бы натаскивать меня на разрушение собственного заклинания, если бы считала его справедливым.
– Дар ясновидения открылся, – как можно увереннее брякнула я, – вижу, вижу, враг твой – директриса. А у директрисы на сердце злоба черная, злоба жгучая, на… э-э-э… Мужчину…
Щиц все еще слушал – значит, пока угадываю.
– Э-э-э… одной с тобой крови, и он украл у нее… украл у нее… э-э-э… – логичнее было бы сказать «любовь», но что-то останавливало.
– Что-то, – наконец сказала я.
– Отец украл у нее идею, – просто сказал Щиц, – и смотался с этой идеей в Шень. С этого все началось. Но только началось. Я сам подставился.
Он присел на кровать Бонни.
– Осторожнее с идеями, Эль. Не вываливай их вот так, без подготовки, наобум, как сейчас. Старайся сдерживать вдохновение до чего-то действительно полезного, а? Я сказал тебе, потому что нет смысла скрывать – ты все равно рано или поздно узнаешь. Или Бонни что-то услышит, и ты узнаешь. И потому что ты, конечно, разболтаешь этот секрет – разболтаешь его Бонни, как Бонни разболтала бы тебе. Но только ей.
Некоторое время мы молчали. Я не знала, что должна сказать или что сделать. Похлопать по плечу? Сказать, что все будет хорошо? В красках расписать щедрое предложение Онни?
Я не знала, поэтому неловко сменить тему:
– Как думаешь, тут могут водиться призраки?
– Призраки?
– Думаю, э… э-э-э, я… Я видела призрак моей бабушки под окнами.
– Тебе приснилось, – отмахнулся Щиц, с немалым энтузиазмом поддержав мою инициативу перевести разговор в другое русло – похоже, уже раскаялся в своем внезапном приступе откровенности, – только очень сильный призрак сможет пробраться на территорию академии. Лет пятьдесят назад тут все просто кишело призраками, они ж на силу идут… но потом изобрели М-пентаграмму; кстати, академия очень гордится, что М-пентаграмма была изобретена именно в этих стенах… ну и все. Оградили.
– О-о-о, – протянула я, чтобы хоть как-то поддержать разговор. – Ясно.
Значит, Элий просто выдумал удобный предлог? Как-то слишком уж сложно для предлога…
– Пойду я, – Щицу не терпелось сбежать.
– Иди. Только… – Я хотела было рассказать про Элия и про сегодняшнюю встречу, попросить узнать, была ли это правда или просто попытка пообщаться…
Но мне очень сложно взваливать на Щица все, что касается общения с Элием, он и без того общается с ним куда чаще, чем хотел бы, судя по его поведению…
– Да?
Нет, я решила, не стоит его впутывать. Слишком многое придется объяснять. Элий – только моя проблема.
И эта встреча пусть останется только между нами.
– Нет, ничего. Иди.

Бескрайнее маковое поле простиралось под бездонно-голубым небом; мощенная кирпичом дорожка рыжей проплешиной вела вдаль, сливаясь с горизонтом.
– Переведешь бабушку через дорогу? – кокетливо спросили у меня и ухватили за локоть.
Жара, маковое поле… это может плохо кончиться! Я читала такую сказку, и девочка там заснула вечным сном, и никто-никто ее не спас. Мораль: не майтесь дурью в подозрительных местах.
Я поймала себя на абсурдном желании начать собирать маки в передник, напевая при этом глупую-глупую песенку. Красивые все-таки цветы… Так, спокойно, я не совсем понимаю, что происходит, но ставлю семь против пяти, что заснула.
Заснула, когда притворялась спящей, чтобы не объясняться с Бонни.
Да, хорошая версия, красивая. Все сразу становится понятно и нормально. И поле, и дорожка, и старушка, цепко впившаяся в меня коготками.
– Бабушка, э-э-э… – лицо ее мне было странно знакомо, и я вгляделась повнимательнее. – Э-э-э?! Бабушка?!
Никогда ее не видела вживую. Ее строгое лицо, высеченное на надгробии, сверлило меня пустым взглядом каждый День Мертвых, но… Сложновато узнать человека, если до этого видел лишь каменную статую, созданную по заказу безутешного сына и потому немного… льстящую оригиналу.
Впрочем, стоило мне произнести это слово вслух, и я почувствовала, что права. Таковы уж сны: иногда в них всплывают факты, которых ты никогда раньше не знал и которые в реальной жизни кажутся полным бредом, но во сне кажутся незыблемыми, как основы мироздания.
– Внученька! Всегда хотела тебя повидать. Ты так выросла… В последний раз я видела тебя еще в животике твоей мамы.
Я сглотнула, изо всех сил не желая продолжения, но бабушка старательно квохтала:
– Ты была во-о-от такусенькая, с абрикосовую косточку, и милый хвостик…
Я предпочитала думать, что дети просто… находятся в капусте. Или их аист приносит. Не то чтобы я не бывала на крестинах детей моих недавних подруг и не знала из девичьих шепотков и смешков, как именно получаются дети. Но вместо подробностей я представляла себе капустное поле. Бескра-а-айнее капустное поле. Вот как это, только с капустой.
Пейзаж на секунду мигнул, но не успела я толком разглядеть, какая уродилась капуста, меня снова окружали маки.
Дорожка стала шире и превратилась в настоящую дорогу, на обочине которой мы с бабушкой и стояли.
Я пошла вперед, касаясь свободной рукой алых лепестков; переходить через дорогу не было никакого желания.
– Еленька, что же ты…
– Бабушка, ты никогда раньше мне не снилась, – сказала я задумчиво, – но вот сначала непонятный старик зовет меня полетать, потом… один парень рассказывает про призрака под моими окнами, и вдруг я вижу тебя, бабушка. Ты помогла папеньке стать тем, кем он стал, и отнюдь не добрым словом и материнскими пирожками. Бабушка… очень тебя прошу, не держи меня за дуру.
– Ну конечно, – бабушкин голос неуловимо изменился; я заметила, как вянут от холода рядом с ней маки, и сама поежилась, – стоило ли ожидать иного?
– Это все-таки мой сон, на что ты надеялась? – я сорвала бутон и обернулась, чтобы оказаться с бабушкой лицом к лицу. – Петух или курица?
И лицо ее дрогнуло в непритворном удивлении.
– Что?
Этой игре меня научил папенька. Нужно распотрошить бутон и посмотреть, какие там лепестки. Если красные – то петух, если розовые – то курица.
Тот самый обход сыроварен и прочих коровников, на котором меня увидела Бонни, запомнился мне не только запахом коровьих лепешек, но и этой игрой. Я смогла провести с папенькой целых три часа, прежде чем мы дошли до деревни, и бумаги снова его у меня отняли. Это был сложный год.
Но счастливый. Как и все мое детство.
Папенька рассказывал, его этой игре в далекой юности научила бабушка. Но, похоже, он что-то перепутал за давностью лет, или, быть может, бабушка ее позабыла. Иначе вряд ли в ее голосе было бы столько недоумения.
– Ты мне вызов бросаешь?
– Да так, просто спрашиваю. Петух или курица?
– Курица?
Я продемонстрировала белые прозрачные лепестки:
– А вот и нет. Цыпленок. Но ты не расстраивайся, у тебя еще две попытки.
И я сорвала еще два бутона.
Мир мигнул и изменился. Теперь мы с бабушкой оказались на берегу речушки. Даже, скорее, не речушки, а ручья, достаточно широкого, чтобы через него была перекинута шаткая доска: похоже, мне стоило скинуть мои деревянные башмаки… Надо же, настоящие деревянные башмаки, в жизни таких не носила, вот это мне снится! Ой, и чулки, чулки какие, вязаные, полосатые! И пересечь реку вброд, поддерживая бабушку под руку.
Нет, не хочу я, чулки жалко, стирай их потом…
– А через ручей переведешь? – хмуро спросила бабушка.
– Петух или курица?
– Петух! – рявкнула бабушка и уставилась на бедный бутон, будто желая испепелить его на месте.
– Цыпленок, – констатировала я, снова обнажая белые лепестки, – значит, не судьба.
К следующей смене пейзажа я была уже готова.
Бушующее озеро, другой берег которого теряется где-то в тумане, неожиданно холодный воздух… А туман противный, липкий, оседает на коже мелкими капельками.
Я поежилась, стараясь закутаться… в полупрозрачное белое платье до колен? Ну, сон! Хоть бы оставил мне те теплые чулки, они мне нравились! Я бы сказала, что об этом думаю, громко и вслух, но подувший в лицо ветер забил мне рот моими же волосами.
Мы с бабушкой стояли на деревянном причале, и рядом с нами была пришвартована лодка.
– Переправишь на другой берег? – Бабушка уперла руки в бока. – А, внученька моя любимая, переправишь? Я отблагодарю тебя, уж я-то тебя отблагодарю, как не отблагодарить любимую внученьку, под крылышком не пригреть такую талантливую…
Я не хотела. Но и так просто сказать «нет» тоже не могла. Это было бы… Да. Неправильно. Это было бы неправильно.
Этот сон не знал слова «нет».
Ближайшим синонимом было…
– Петух или ку… – тут я закашлялась, отплевываясь от очередной пряди волос, – кху-кху-кхурица?
– Я отвечу, – веско сказала бабушка, – позже.
– Ладно. Буду ждать ответа, – кивнула я, наблюдая, как потихоньку исчезает и озеро, и тучи, и липкий туман. – Пока. Пока-пока.
Помахала призраку рукой со все еще зажатым в ней бутоном.
И проснулась.
Бутон спрятала в пенале для чертежных принадлежностей. Не хотелось его оставлять без присмотра, но просто опустить в карман штуку, которую я притащила из сна, где общалась с призраком бабушки, казалось… кощунством, пожалуй.
Пенал закинула в сумку. Сумку повесила за ручку на столбик кровати, чтобы в любой момент до нее можно было дотянуться.
Заметила, наконец, что за окном только-только светает, перевернулась на другой бок и снова постаралась заснуть.
Знаете, все эти волшебные сны – это, конечно, очень все захватывающе и волнующе. И соображай чуть получше, я бы, конечно, побоялась засыпать снова – а вдруг во сне снова начнет твориться что-то непонятное с участием моих усопших, мир их праху, родственников?
Но иногда человеку настолько хочется спать, что он спокойно уляжется на тропе, по которой ежечасно проходит к водопою тысяча слонов.
Так что… да. После такого-то приключения я даже умудрилась выспаться.

Глава 13

– Бонни, мне нужно кое-что рассказать, – сказала я.
Сердце билось бешено, руки дрожали, коленки подгибались: я очень боялась, что сейчас подруга возьмет поднос и пересядет за другой столик, а я останусь одна, и мне совсем не с кем будет поговорить.
Она так быстро убежала из нашей комнаты! А Марка поймала меня в коридоре и с каким-то даже ликованием донесла, что Бонни узнавала про другие комнаты и все такое.
Наврала, наверное, но…
– Ты чего? – Бонни склонила голову набок и даже отложила в сторону недоеденный бутерброд с маслом. – Ты заболела? У тебя лицо, как будто зуб болит или лимон съела…
В этом голосе была забота.
– Ты сильно на меня обижаешься? – жалобно спросила я. – За то, что я не так смотрю, и все такое? Ты хочешь отселиться?
– Просто, – Бонни отвела глаза, – иногда ты говоришь обидные вещи. Когда говоришь обидные вещи, люди обижаются, вот и все. И я знаю, что ты не желаешь зла, и если и считаешь меня дурой, то совсем чуть-чуть, но когда тебя жалеют…
Я покачала головой.
– Кому-кому, а не мне тебя жалеть. Ты сильная ведьма, а я даже чайник согреть не могу.
В моем голосе, как я ни старалась, проскользнула зависть. Забота против зависти. Это неправильно.
Мне стало стыдно.
К тому же Бонни поспешила возразить.
– Я не сильная. Я просто обогнала тебя в развитии. Немного медитаций и все. Ты уйдешь вперед, и будешь смотреть на меня с жалостью, и я… Я же торможу тебя, разве не так?
– Нет, – вздохнула я, – если бы не ты, у меня не было бы сил столько учиться. Я бы поссорилась с преподавателями и плюнула на все. Я бы сбегала, как с шенского… Ты вовремя меня останавливаешь, когда меня заносит, и я очень тебе благодарна. И я всегда готова помочь, если нужно что-то объяснить. Спрашивай в любое время.
Из хорошего во мне есть только честность.
Бонни отвернулась.
– Да… конечно.
– Слушай, – нужно было перевести тему, – ко мне во сне являлась мертвая бабушка. Я не уверена, что это значит… Элий говорил, что видел призрак моей бабушки у меня под окнами.
Бонни кивнула.
– Да, помню такое. Но разве ему не показалось?
– Что? – удивилась я.
– Что? – переспросила Бонни.
– Откуда ты знаешь? Он мне говорил.
– Ну, я пару раз с ним общалась. Случайно пересекались, ну и… он подошел ко мне и рассказал, потому что беспокоился, а я сказала, что это неплохой повод подойти к тебе.
– И почему ты мне не рассказала?
Звучало так себе. Если бы могла загнать слова обратно, я бы поймала этих юрких воробушков по одному и съела без масла. Звучало даже не как ревность – звучало как собственничество.
Бонни, слава богу, не обратила внимания. Пожала плечами.
– Мы были в ссоре, кажется. И разве это важно? Он ведь потом подошел к тебе, так? Как я и посоветовала. И сказал о чувствах и все такое, как и собирался. Этого я не советовала, наоборот, но вряд ли он удержался… Он неплохой парень. Я думала, военные более… ну, знаешь, вольно себя ведут. Ну, у нас в деревне стояли простые солдаты, и офицеры редко выходили из дома старосты, так что… я ошиблась на его счет.
– Я не понимаю…
– Я считала, что он из тех, кто распускает руки или шутит гадко. Так поступали все парни в мундире, которых я видела, и поэтому я думала, что этот твой нэй Элий такой же. И поэтому ты так его боишься. Любишь или хотя бы чуть-чуть привязана, но, попав сюда, решила, что достойна большего и эта привязанность лишняя. С моей теткой так было: она предпочла возможность уехать в город и устроиться цветочницей браку с любимым парнем, потому что он занимался доставкой навоза на фермы, а ей не хотелось всю жизнь провести среди навоза… Но Элий нормальный парень, и у него есть возможность получить высокий чин, особенно с поддержкой Дезовски, и он не из тех, кто запретил бы тебе заниматься любимым делом… Он поехал не вернуть тебя в навоз, как это пытался сделать тетин жених; он приехал, потому что боялся, что с тобой случилась беда. И теперь уже я не понимаю, за что ты с ним так. Почему бы тебе просто… не поговорить с ним по-человечески? Даже если ты его больше не хочешь, ему будет легче, если он хотя бы будет знать, что ты не околдована и не в беде. Что с тобой все в порядке.
Бонни чуть ли не уткнулась в тарелку носом, когда это говорила. Она накручивала на пальцы выбившуюся из прически прядь и делала длинные паузы, стараясь подобрать слова.
Она не хотела никого обидеть.
А я вдруг осознала, что между мной и Элием попал не только Щиц, но теперь и Бонни. И все из-за меня.
– Я пыталась, но… язык не поворачивается. Я не могу с ним нормально говорить. Это сильнее меня. Это не колдовство, это просто… дурость, Бонни. Страх. Я боюсь.
Я почувствовала, что вот-вот расплачусь. Бонни тоже не понимала. Почему даже Бонни не понимает? Я тоже не понимаю, но… Я так надеялась, что кто-то умный возьмет и разложит все по полочкам за меня. Ведь Бонни лучше меня разбирается в чувствах. У нее столько сестер и теток, и многие из них замужем, и она наблюдала столько всяких историй, но почему она не понимает мою?
Бонни ткнула пальцем мне в лоб.
– Это в твоей голове. А что сказала тебе бабушка?
– При чем здесь бабушка? – удивилась я.
– Ну, обычно во сне мы получаем ответы на свои вопросы.
– Не в этом случае, – скривилась я, – в моем сне бабушка просто хотела перейти через дорогу.
– Куда? – нахмурилась Бонни.
– На другую сторону. Сначала дороги, потом ручья и озера. Просила меня перевести…
– Мертвая бабушка?
Каркара захлопала крыльями, всполошилась, чуть не свалилась со спинки стула Бонни.
– Ну да.
– Через дорогу?
– Да.
– Но ты ее не перевела. Не перевела же, да? – Бонни вцепилась в мою руку.
– Нет. Но… мы играли в игру. Два раза она проиграла, а один… одна попытка у нее еще осталась.
– Не смей переводить. Нельзя переводить мертвых на другую сторону чего бы то ни было! – Впервые за все утро Бонни смотрела прямо на меня.
Даже Каркара перелетела на спинку моего стула.
– Почему? – удивилась я. – Это же просто сон.
– Ну, просто… – Бонни замялась, – быть может, это суеверие, но меня мама учила.
Она прикрыла глаза и быстро-быстро затараторила:
– Если случилось проходить мимо кладбища для самоубийц, рассыпь под ноги семечки, чтобы они отвлеклись на их пересчет и не увязались за тобой; если циркачи хоронят своего, ни за что не заглядывай в гроб, чтобы не родился уродливый ребенок; а если во сне мертвец хочет, чтобы ты перевел его через дорогу, или через реку, или еще куда-нибудь, то нельзя соглашаться, потому что так ты приведешь его в мир живых, а сам останешься в мире мертвых. Вот так. Ты же не согласилась?
– Не совсем, – я почувствовала, как кровь отливает от моих щек, – я… э-э-э… я же сказала, пообещала это как выигрыш в игре. Я не могла отказать просто так, понимаешь?
– И мы тут уже полчаса о парнях треплемся вместо того, чтобы пойти за помощью?! – ужаснулась Бонни.
– Но… может, это просто сон?
– А Элию показалось, да? – Бонни повертела пальцем у виска. – Какое потрясающее совпадение.
Она встала, с лязгом отодвинув тарелку.
– Идем.
– Куда идем?
– Либо Онни – раз уж она тебя учит, либо Аката – раз она твоя тетя. В любом случае нужна опытная ведьма, выбирай.
– Бонни, я… сама разберусь.
– Ну нет, – она поджала губы и буквально подняла меня со стула, – я с тобой-то толком ужиться не могу, а у твоей бабки характер наверняка еще хуже. Не хочу ее в соседки.
– А меня?.. – спросила я тихо, но Бонни точно услышала.
Она заколебалась. Но наконец сказала:
– А тебя я сама выбрала. Так что, к кому идем?
Я вздохнула.
– К Онни.
Мы долго искали Онни в бесконечных коридорах технического здания.
Само по себе это место походило на ведьмино логово куда больше, чем залитые солнечным светом комнаты гуманитарного корпуса. Вместо больших окон – узкие, под самым потолком; стены окрашены в холодный, кое-где облупившийся зеленый; пол – камень, а не дерево; и планировка такая запутанная, что даже дорогу до нашей аудитории мы учили недели две.
Благодаря мелким поручениям Онни я понемногу научилась здесь ориентироваться. И то меня не оставляло ощущение, что коридоры здесь живые, сплетаются, как клубок змей, и частенько меняются друг с другом, когда им скучно и хочется поиграться застрявшей у них в брюхе студенткой.
Этим фантазиям немало способствовало то, что все они были узкие, скупо освещенные мелкими магическими лампочками и немало смахивали на кишки какого-то животного.
Бонни вообще не любила это место. Она цеплялась за меня, будто боялась, что стены сейчас сожмутся.
– У нас всего час до занятий, – вздохнула я, когда в четвертый раз свернула не туда и вместо доски с расписанием обнаружила аквариум с диковинными зубастыми рыбами.
У рыб были слепые белые глаза, а на лбу сияли гадкого вида фонарики, из-за которых, наверное, в этом зале и отказались от обычных ламп, только провели пару полосок фосфоресцирующей краски по стенам.
А еще у них были зубы.
Зубищи.
Но Бонни прилипла к аквариуму, распластавшись по нему ладонями и носом. Кажется, она шевелила губами. Вот так всегда: безопасных коридоров она опасается, а как болтать с рыбами, у которых зубищи, так это она первая, не оторвешь.
Я взяла ее за руку.
– Сорок минут до занятий, если мы не найдем расписание, мы не найдем Онни.
Бонни вздохнула так жалобно, что я почти устыдилась. Если бы это не была ее затея, я бы даже все отменила и дала подруге пообщаться с новыми друзьями… да я и так не настаивала. Даже присмотрела залитую водой табуретку, с которой можно было снять и поставить на пол какие-то аквариумные штуки, чтобы присесть и подождать окончания беседы.
Но Бонни оторвалась от аквариума, и мы продолжили поиски проклятого расписания.
Вообще-то, куда полезнее было бы пойти прямо к Онни в кабинет, но… утро, я плохо соображаю по утрам, и это же была не моя затея.
В отличие от Бонни, я не верила, что кого-то из взрослых и состоявшихся ведьм может заинтересовать моя бабушка и мои проблемы. Это же так, мелкая проблемка, я и сама с ней справлюсь. Почти справилась, у нее ведь осталась всего одна попытка, а бутон – он у меня, такой реальный, на первый взгляд…
Но я знала, что цвет лепестков у него окажется таким, какой я захочу. Если никто не полезет его открывать. Пока бутон закрыт, он хранит в себе все три возможности: и Цыпленка, и Курицу, и Петуха… и мне выбирать, какая станет реальностью.
Бабушка может быть всего лишь плодом моего воображения, а Элий выпил или случайно вляпался в какую-нибудь магическую ерунду, которая меняет ненадолго сознание…
Бонни шла, чтобы услышать резкий отказ своими ушами. Я могла бы попытаться ее отговорить, но вместо этого только оттягивала момент.
Иногда, чтобы понять, что преподаватель – змеюка подколодная, недостаточно рассказов свидетелей.
Если бы я и вправду хотела, чтобы мне помогали, пошла бы к тетеньке. Тетенька – моя семья, к тому же бабушка – ее мать, если мне действительно грозит опасность, она всполошится и примет меры.
Но я не разговаривала с тетенькой с тех самых пор, как приехала сюда, и была слишком на нее обижена, чтобы вспоминать про наши с ней семейные связи при первом же намеке на проблему.
Бонни восприняла все слишком серьезно, так пусть ей это Онни объяснит. Онни она поверит.
Мы все-таки нашли расписание. За пять минут до начала нашего урока медитаций.
– Давай пойдем к ней вечером, – предложила я, – если побежим, опоздаем всего на пятнадцать минут. Тайе Син все равно опаздывает на двадцать, так что…
– Нет, – сказала Бонни, – мы пойдем сейчас.
– Но у нее занятие по… – мне пришлось прищуриться, чтобы прочесть неровный почерк ведьмы-организатора, – не-ста-биль-ным мат… материям.
– А к тебе привязался мертвец.
– Она просто мне приснилась!
Я не хотела, чтобы Бонни из-за меня пропускала любимый урок. К тому же Онни терпеть не могла, когда ее отрывали от занятий.
– Все равно.
– Ну давай хотя бы подождем, когда Онни закончит.
Бонни кивнула.
– Пока мы найдем аудиторию, большая часть занятия все равно пройдет. Она же не выгонит нас, если мы просто зайдем послушать?
Я не была в этом уверена, так что просто мотнула головой.
Мы нашли аудиторию удивительно быстро, как будто злобные змеи физического корпуса вдруг сжалились над нашими гудящими ногами и решили, что не прочь чуточку повернуться, чтобы сократить нам путь.
И я очень рада, что так вышло.
Потому что какой бы Онни ни была грымзой в душе, она была еще и замечательным преподавателем. Из тех, кто искренне любит предмет, что ведут, и делятся прекрасным с миром и учениками.
Дверь открылась в дальний незаметный угол огромной аудитории. Кроме нас туда просочилась еще пара опоздавших девочек. Онни их не окликнула, даже внимания не обратила.
Онни показывала чудо.
Склянки перед ней шипели, пенились, пузырились, меняли цвета. Она сливала одно с другим, капала третье, отфильтровывала пятое, и пары капель получившейся золотистой жидкости хватало, чтобы превратить яблоко в дерево, а камень в золото; стены покрывались узорами изморози, которая тут же таяла, пока на преподавательском столе менял цвет не обжигающий, а в меру теплый огонь. Зеленый, синий, фиолетовый, красный, оранжевый, желтый, потом снова зеленый: я вдруг забыла, как это – дышать.
Говорила она при этом абсолютную тарабарщину. Из знакомых слов там были только предлоги и местоимения, но… я почти не слушала.
Я смотрела.
Я бы приклеилась к этому столу, если бы могла, как Бонни недавно распласталась по аквариуму. Кажется, Бонни удерживала меня за локоть, чтобы я этого не сделала.
Потому что я была слишком увлечена, чтобы хорошо это запомнить.
– В холодный ад медитацию, – сказала я, когда это закончилось, – ты не запомнила, когда у нее еще эти… невероятностные материи?
– Это могла быть вводная лекция, и ничего же не понятно, – вздохнула Бонни, – это для старших курсов.
– А я хочу, – тихо сказала я.
– Мы здесь не для этого.
– Я все равно попрошу.
Бонни пожала плечами.
– Как хочешь. Пошли, поможем дежурным, заодно и с тайе Онни поговорим, да?
Я кивнула.
– Да, так и сделаем.
И мы стали помогать старшим девочкам убирать осколки недавнего чуда. Тайе Онни уже куда-то исчезла, она терпеть не могла убираться, поэтому всегда и подбирала дежурных в самом начале занятия, выдавала им инструкции и перчатки. Ее можно было даже позвать, если что-то случится: у одной из девочек на шее висел специальный свисток. Если бы кто-нибудь из них вдруг превратился в козочку или вроде того, она бы обязательно пришла на помощь. Не знаю только, чем. Посоветовала бы перекувыркнуться через голову и не пить из подозрительных склянок, наверное.
Жидкости уже не бурлили – так, немножко шипели, иногда пенились. Цвета потускнели, а чтобы не дай бог у нас на руках не выросли какие-нибудь цветочки, девочки выдали нам садовые перчатки.
Мы напросились отнести бумаги тайе Онни к ней в кабинет.
Меня дежурные знали: видели пару раз мельком, когда сами получали от Онни наставления и указания. Я тоже знала их, в лицо, не по именам.
Поэтому бумаги мне доверили.
И мы дошли до кабинета без проблем. Коридоры нами сегодня наигрались.
Увидев нас, тайе Онни нахмурилась:
– Почему вы не на занятиях? Ладно Бонни, но от тебя, Эль, я не… Хотя припоминаю твою рыжую макушку на лекции. В следующий раз хоть платочек повяжи, что ли. Ты будешь это проходить года через два, а пока занимайся тем, чем тебе положено заниматься: медитируй. Ты ведь об этом хотела попросить?
– Не совсем, – вмешалась было Бонни, но я ее перебила:
– Нет, но почему нельзя? Толку-то с медитации…
– Чтобы творить магию, нужен магический запас чуть больше, чем у новорожденного котенка. Медитации с этим помогают. Да и теорию тебе еще тянуть и тянуть… – отмахнулась Онни и, как-то сразу вся подобрев на лицо, повернулась к Бонни: – Что случилось? Ты ведь не стала бы отвлекать преподавателя от дел из-за какой-нибудь ерунды?
Я постаралась не скривиться: Онни переборщила с сахаром в своей сладенькой улыбочке.
– За Элей увязался мертвец… – сказала Бонни, стушевавшись.
– Это как?
– Мне приснилась мертвая бабушка, которая просила перевести меня через дорогу, – вздохнула я, – Бонни очень беспокоится. Настояла, чтобы я поделилась этим с вами.
– Когда я говорила о ерунде, – закатила глаза тайе Онни, – я имела в виду именно такого рода ерунду. Я понимаю, твоя бабушка… мама? Не важно, рассказывали тебе всякие приметы, Бонни, и твое стремление защитить подругу похвально. Но… оставь их за порогом. Магия – это не бабушкины суеверия, магия – это наука. М-пентаграмма защищает всех учениц академии от призраков, и…
На Бонни было жалко смотреть. Она вся съежилась, сгорбилась, повесила свой длинный нос, уткнулась взглядом в землю, нахохлилась – так же, как нахохлилась Каркара на ее плече.
Как будто почувствовав мой взгляд, ворона начала выбирать из хвоста перья – одно за другим. Я посмотрела на Бонни: та накручивала на пальцы выбившуюся из прически прядь.
– Простите, – вмешалась я, потому что молчать не могла, – но вы уверены? А если призрак сильный, или…
– Ведьмы, которые ее придумали, были куда сильнее. Можешь посмотреть в учебнике, кто это был, потому что у них там страницы по три достижений на каждую, – фыркнула Онни.
– Моя бабушка была ведьмой, – заметила я, – сильной ведьмой. И у нее тоже много страниц достижений.
– Я знаю, – кивнула Онни, – когда-то Ака-та мне хвасталась. Но М-пентаграмме я все равно верю больше. Слушайте, девочки… вы обе – талантливые. Ты, Бонни, м-м-м… одаренная, у тебя сильная магия, а у тебя, Эля, хорошие мозги.
Каркара вдруг переключилась на пух у себя на груди. Мелкие резкие движения: как черный снег пух полетел на пол. Я смотрела на это как зачарованная.
Сможет ли Щиц все поправить?
Почему Каркара это делает? Потому что Бонни отпустила волосы и начала грызть ногти? Насколько далеко заходит связь хозяина и фамильяра?
А если я вдруг занервничаю, начнет ли Щиц расчесывать кожу или выдирать себе волосы, или еще что-нибудь?
Осознание этой связи шибануло меня по башке тяжелым бревном; я уже почти не слушала, что говорит Онни.
– Но это не значит, что с вами в первое же полугодие учебы случится что-то захватывающее, понимаете? Иногда сны – это просто сны.
Зато слушала Бонни, и, хоть она и не возражала, ей это было больно слушать, потому что на груди у Каркары уже можно было заметить алые пятна-ранки.
Почему для Бонни так важно доказать свою правоту? Она так всполошилась, потому что беспокоилась за меня? Или есть еще что-то?
– Твой фамильяр, – вдруг сказала Онни.
– …да? – откликнулась Бонни.
– Он не разговаривает?
– Я не учила, зачем мне? – Бонни склонила голову набок и вдруг посмотрела на Онни прямо. – Я ее и так понимаю. Я понимаю животных. Я хорошо  понимаю животных.
– Я жалею, – заметила Онни как бы невзначай, – что с… Щицем случилась такая беда. Он был очень талантлив.
– Что? – переспросила я, проследив за ее взглядом.
– У твоей вороны видно кровь. Видно, что она красная. Течет. Подлатай ее, что ли, Бонни. Или отдай специалисту… Кто там чинит ворон?
– Лечит, – упрямо поправила Бонни.
– Чинит, – улыбнулась Онни.
У меня вдруг сложилось впечатление, что я смотрю со стороны на меня и мою тетеньку. Нет, дело не в том, что я решила, что они родственники или что-то вроде того.
Но я тоже порой спорила с тетенькой о каких-то вещах, которые меня совершенно не волновали, только чтобы отстоять свою точку зрения; я знала, что уже проиграла, но отступить было невозможно.
И точно так же тетенька учила меня жизни. Она знала, что права, и что умнее, и что старше, и что на ее стороне не только правда, но и жизненный опыт.
Тетенька любила ставить меня на место. А мне совсем не нравилось то место, на которое она меня норовила поставить.
Но Бонни не защищало кровное родство; стоило ей перейти грань, и почти доброжелательное давление Онни грозило превратиться в силу, которая ее расплющит.
– Ладно, – сказала я, увлекая Бонни к выходу, – вы правы, мы просто хотели спросить совета. Если вы говорите, что это ерунда, то, конечно, это ерунда, спасибо, учительница Онни.
Она помахала нам рукой и захлопнула за нами дверь.
– Но это не ерунда! – воскликнула Бонни уже в коридоре. – Это опасно!
– Слушай, но это же просто сон.
Я сказала это так уверенно, что почти и сама в это поверила. Я не понимала, почему Бонни так важно всполошиться самой и всполошить меня. Я хотела, чтобы это был просто сон и все.
С каждой минутой лицо бабушки гасло, и воспоминания тоже, и я уже не была уверена, что бутон мне не приснился.
– Нет, не просто! Я чуяла смерть рядом с тобой, и…
– Ты бы сказала, если бы это и правда было так, разве нет? Пошли, Каркара действительно в плачевном состоянии.
Мы отошли уже на достаточное расстояние, чтобы Онни нас не слышала, и занятия шли, и в коридорах было удивительно пусто. Повезло.
Бонни вцепилась в мою руку. Хоть я рисковала синяками в полруки, я не стала ее выдирать.
Это было бы неправильно.
Бонни вцепилась в меня, как в соломинку. В ее голосе сквозило… безумие? Вера?
– Я чувствовала только слабый отголосок. Почему все так верят в эту М-пентаграмму? Мертвые хитрые! Мертвые находят пути! Каркара летает – что я привязала к ней, если не ее призрак?! Это не просто суеверия!
– Не кричи, нас могут…
– Да мне все равно! Хоть меня на погост отправят, но пусть поверят! Я знаю,  что такое мертвые! Кто вообще придумал эту пентаграмму, что на нее так полагаются?! А если это была твоя бабушка, а? Раз она такая знаменитая и все такое, почему бы ей не поучаствовать?! Или она видела, как ее создают, и нашла лазейку, или просто нашла лазейку – по времени совпадает!
– Если бы была опасность…
– Да им плевать! – вдруг рявкнула Бонни. – Всем плевать. Все умные – одна я тут тупая и паникую на пустом месте. Мне все кажется – естественно, мне все кажется! Я думала, это Каркара мертвечиной воняет, ясно тебе? Поэтому не говорила. Но в нашей комнате воняет мертвечиной, Эль. В нашей. Комнате. Воняет. Мертвечиной. И это не Каркара. Я даже оставила ее переночевать в другой комнате, чтобы проверить, не схожу ли я с ума, и да – я не схожу, потому что это не Каркара. Это ты.
– Я мертвая? – испугалась я.
– Нет. Но ты чья-то ниточка. Связь с миром живых. Ты – курятник, около которого воняет куриным пометом!
– Бонни, – тихо сказала я, – когда ты говоришь обидные вещи, люди обижаются. Это было обидно, знаешь ли.
Коридоры, немного закружив нас, выплюнули прямиком к тому самому аквариуму с рыбками. Нет, они точно живые.
И скорее добрые.
Небезразличные коридоры, которые привели Бонни к утешению. И почему рыбы справляются с моей подругой лучше меня? Коридоры лучше справляются.
Бонни прижалась к аквариуму щекой. Уродские рыбы подплыли к ней и ободряюще, вот ей-богу, ободряюще! Стучали страшенными мордами в стекло.
– Я… плохо подобрала слова. Извини, – сказала она наконец.
– В следующий раз сравнивай меня со стройным тополем или с храмом святого Рагнария, если тебе так хочется проводить параллели, ладно?
– Да, конечно же… Но ты же мне веришь?
Я кивнула.
– Я тебе верю. Хочешь, э-э-э… обнимемся? Ты можешь пореветь мне в плечо или вроде того, я не против, вот.
Бонни вдруг рассмеялась.
– Нет, мне уже лучше. Пошли чинить Каркару?
– Лечить, – улыбнулась я, – пошли.
Подумаешь, еще разок прогуляем шенский. Зато… все еще подруги.
Я не умею дружить по-настоящему, как-то не удавалось мне это, если честно… Но учиться проще, когда твои ошибки принимают и понимают.
И… когда делаешь их не в одиночестве.

Глава 14

– Бонни, ну ты дае-е-ешь, – присвистнул Щиц, – я ж текучую кровь на самый крайний случай колдовал. Мало ли, кошка там сцапает или еще что. Но вот такого… Мог и забыть.
Бонни потупилась.
– Извини. Все равно тайе Онни догадалась…
– Тот, кому плохо, не должен извиняться, – вздохнул Щиц, – ты, главное, не расстраивайся, тайе Онни вроде не слишком вредная, обойдется, а я только рад размять пальцы, – он демонстративно щелкнул костяшками, – признавайся, опять тебя Эля довела?
– Нет…
– Это из-за меня, но не совсем, – перебила я. – Бонни уверена, что призрак моей бабушки существует. И мы пошли и рассказали тайе Онни. А тайе Онни сказала, что это все воображение. Очень… веско сказала.
Щиц задумался, оперевшись на край чугунного котла. Каркара сидела рядом, в любой момент готовая вспорхнуть ему в руки и вернуть себе перья. Я бы даже сказала, что она ждала этого с нетерпением, не будь она такой дохлой.
В прошлый раз он не поверил, но… я все-таки надеялась, что еще одного свидетеля будет достаточно.
– Хм… Тогда твоя бабушка – очень-очень сильный призрак, – наконец заключил он, – а что она делала?
Я выдохнула – неужели все-таки поверил? Мы с Бонни переглянулись, улыбнулись друг другу: чем больше единомышленников, тем лучше.
Я даже не хотела загадывать, что бы случилось, если бы и Щиц поднял нас с Бонни на смех. Я-то ладно, но Бонни необходимо было его доверие. Хоть чье-то доверие.
– Ну, она мне приснилась и просила перевести ее через дорогу. А потом через ручей. А потом через озеро, – кратенько поделилась я.
– И ты отказала все три раза? – Щиц подался вперед. – Отказала же?
Странный он какой-то. И зачем так волноваться? Вон, даже пальцы на краю котла сжал так, что к гадалке не ходи: вмятины останутся.
– Ну, я играла с ней в игру… и…
Щиц вдруг затряс меня за плечи, как тряпичную куклу. Лицо его побледнело; я даже не поняла, как он тут оказался, только что стоял у котла, и вот в противоположном углу комнаты меня трясет.
Бонни взвизгнула от неожиданности, подбежала, уцепилась за локоть Щица, что не слишком помогло.
– Ты играла в игру? С мертвой?!
Я вцепилась в его запястья.
– А что, нельзя?
– Нет!
– А меня кто-то об этом предупреждал, по-твоему?! – рявкнула я. – Может, курс был по общению с мертвыми? И не надо мне тут «любой ребенок знает»! Я же не говорю, что любая пятилетняя девочка знает сто шенских иероглифов только потому, что я их тогда знала! Хватит! Меня! Трясти!
Прошло несколько секунд перед тем, как Щиц разжал руки. Отступил. Почесал следы от моих пальцев на руках.
– …больно, – сказал он, – не знал, что нарушать прямой приказ так больно… Извини, ты не виновата. Я сейчас упаду на пять минуточек, но это ненадолго.
И он действительно рухнул: сначала на колени, потом совсем.
– Боже, – выдохнула я, глядя на скрюченное тело, – это я, что ли?
Бонни присела рядом, приложила ладонь к его лбу.
– Не совсем. Просто он твой фамильяр, и он не послушался. А еще он забылся и как-то… переместился к тебе через полкомнаты… Не знаю, наверное, когда магический запас, как у него, такое сложнее переносить.
Я тоже подошла, села, взяла его за руку.
Следы от моих пальцев на его запястьях расцветали огромными синяками. Вряд ли дело было в той силе, с которой я их сжимала: для Щица я все равно что новорожденный котенок. Похоже, это из-за того, что это были именно мои пальцы.
Еще один парень оказался в моей власти. Но не эмоциональной, а чисто физической. Щиц не мог ослушаться моего приказа без последствий и вряд ли смог бы меня ударить. Зато я была вольна делать с ним, что хочу.
Это и есть суть связи хозяина и фамильяра?
Я освободила его от участи раба академии, но к себе привязала его еще сильнее. Имела ли я право?
Но ведь он сам согласился. Сам пришел. Прошел ради этого непростой путь и пришел. Значит ли это, что он разрешил? Или он просто был в таком отчаянии, что хватался за соломинку?
В любом случае, если есть способ отпустить фамильяра до того, как академия вручит мне аттестат, то я хочу сделать это как можно скорее. Не люблю, когда из-за меня здоровые парни в обмороки от боли падают. Не люблю, когда кому-то из-за меня больно.
И синяки на его руках… пугали.
Тут перед моим внутренним взором предстало укоряющее лицо Элия, и я поняла, что окончательно запуталась в своих чувствах.
Однажды один парень пришел в город, и там ему предложили распутать узел, который никто не мог развязать уже много сотен лет. Своего рода достопримечательность была. И тогда тот парень взял меч и просто его разрубил.
Эта история звучит еще ироничнее, если не забывать вечно, как я, что тот парень завоевал этот город.
Мне не нужен меч, достаточно просто… быть честной.
Так будет правильно. Но больно. Надеюсь, обойдется без обмороков.
– Ужас какой, – причитала Бонни, – какой ужас, ужас, ужас-то какой, какой…
– Бонни, – перебила я, – мы можем поднять его на кровать хотя бы?
– Он тяжелый, но давай попробуем, – Бонни покачала головой, – не на полу же его оставлять, пол холодный… боже, ужас-то какой…
Мы положили Щица на кровать Бонни. Потому что она была ближе, а не потому что я не хотела класть на свою кровать человека в не слишком чистых сапогах или вроде того. Я бы положила и на свою, но она была дальше. И вовсе я не оправдываюсь, так и есть.
– Это потому, что он мой фамильяр? – спросила я, обессиленно присев на краешек кровати рядом.
Все-таки Щиц ну очень тяжелый.
– Фамильяр не может ослушаться прямого приказа, это правда, – согласилась Бонни, – но вряд ли все фамильяры в таких случаях теряют сознание. Мне кажется, дело в том, что он заколдован.
– Он заколдован, это точно…
– В самой сути его заклятья, – продолжила Бонни, – фамильяр по сути своей – существо магическое, которое подпитывается энергией хозяина. Это такой симби…
Она вдруг замолчала. Посмотрела на меня. Потом на Щица. Потом снова на меня.
– Что такое? – встревожилась я.
– Эль, ты, наверное, все-таки сильная ведьма, – сказала Бонни, – просто Щиц – он, я уверена, был сильным колдуном когда-то. А сейчас он просто сильный, просто нечеловечески сильный. Я думаю, вся его магия из-за заклятья становится физической силой. Чтобы он не смог расколдоваться сам и чтобы было, кому бревна для новой бани в одиночку таскать. Вот. Но фамильяр – магическое существо, понимаешь? Он по определению поддерживает у себя какой-то уровень магической силы, должен, иначе он не может…
– Подожди, я возьму бумагу и карандаш… теперь продолжай.
– Я, конечно, мало что в этом всем понимаю, – с сомнением протянула Бонни, – но мне кажется, что… он не то чтобы угасает, просто ему недостаточно той магии, что у него есть, из-за того, что она вся оттягивается заклятием. А тут еще и то, что он стал фамильяром, и у него энергообмен изменился… человек же тоже зверь, никакое он не исключение… И подсознательно он оттягивает себе твои силы. Но их тоже не хватает надолго, потому что его заклятие просто делает его еще сильнее физически, оно ведь создано, чтобы у Щица оставались самые крупицы… И в результате вы просто делите эти крупицы… ну, на двоих…
– А во сне? – спросила я, к тому времени начеркав на бумаге пузатую фигурку «Щица» и палку-палку-огуречик с косой – «меня», а также жирнющую «связь» между ними. – Во сне мы не пользуемся магией?
– Во сне заклятия ослабевают вроде бы, – Бонни задумалась, – не знаю, почему, но вроде так это работало.
– То есть и связь ослабевает, и Щицева поглощалка?..
– И поэтому я по утрам себя так странно чувствую, – прохрипел Щиц, приоткрыв один глаз, – и сильным и слабым одновременно.
– …а я вижу истинный облик Каркары и твой разочек увидела!
– А Щиц сейчас сколдовал быстрый переход, выскреб весь запас магии до донышка, да еще и приказа ослушался, и связь сработала не как обычно, и вот он и грохнулся в обморок, но не от боли, а от бессилия! – заключила я.
– Это все равно было больно, – вздохнул Щиц, – но да, похоже на то. А ты и правда видела, как…
– Ну, ты тогда спал… помнишь, на реке?
– И как я тебе?
– Ну… ничего так, – пожала плечами я.
– Спасибо, а то я уж и сам не помню, как выглядел. «Ничего» – это уже неплохо, ну. – Щиц улыбнулся. – Да, неплохо.
– И что с этим делать? – спросила Бонни.
– Ну, расколдовать Щица сейчас мы не можем, так что… ничего?
– Ты можешь отказаться от фамильяра, – вмешался Щиц, – причина достаточно весомая. Я не против, мне… не нравится быть чьим-то паразитом.
– Не говори чуши! – отмахнулась я. – Когда я предлагала план, знала, что есть риски. Если ты не готов к нападению разбойников, не стоит и обоз отправлять. Уверена, можно как-то решить проблему без потери всего, чего мы достигли. И мы придумаем выход.
– Но пока мы будем его придумывать, ты будешь сидеть без сил! – Щиц попытался встать, но пошатнулся и шлепнулся обратно.
Потер лоб, нахмурился обиженно. Не на меня – на судьбу нахмурился.
– Я восемнадцать лет сидела без сил, – я пожала плечами, – и очень неплохо себя чувствовала, так что не беспокойся.
Чтобы снова уложить возмущенного Щица, достаточно было легонько толкнуть его ладонью в грудь. Я хмыкнула: забавно. Теперь он как котенок.
Но он не из тех, кем можно пользоваться. Он мне не позволит. И правильно.
Я могу заиграться, мне необходимо, чтобы меня одергивали. Для этого и нужны друзья, чтобы котята не превращались в чудовищ.
– Ладно, раз уж этот вопрос мы закрыли… Почему нельзя играть с призраками, Щиц?
Он закрыл глаза.
– Потому что игра – это сделка, – наконец сказал он, когда я уже было решила, что он заснул, – потому что в ней есть правила. Потому что с призраком вообще не стоит разговаривать, не то что договариваться. Живые ничего не должны мертвым, кроме разве что почитания и памяти; но если живой с мертвым заговорил, он начинает давать обещания. Любое слово, даже вылетевшее случайно, умный и сильный призрак поймает, взвесит и обернет к своей выгоде. Живые вкладывают в слова сожаления и боль, но призрак извлекает из них только пользу.
– Бонни, – шепнула я, – он бредит?
– Это же магия, – вздохнула та, – в ней ничего не понятно, если объяснять.
– …игра же слишком похожа на ритуал, чтобы не быть им. Призраку достаточно намека на путь, чтобы пройти. Сбрось духу паутинку – и он поднимется по ней, как по прочной веревке. Призраки так стремятся к жизни, что используют живых, чтобы создать себе лишь ее подобие. Живым же достается лишь подобие смерти…
– Щиц. Щи-и-иц… Я и правда не понимаю, – перебила я.
Щиц резко открыл глаза.
– Я тоже не понял, когда читал. Но экзамен сдать надо было, ну. И я в трансе вызубрил. Но если в общих чертах, то с призраками лучше лишний раз даже не разговаривать. Играть – это опасно. Они выигрывают. Всегда.
– Да присасываются они, – буркнула Бонни, – навертели тут умных слов. Они как бродячие собаки: бросишь кость, пойдет за тобой до самого дома, и хорошо, если стаю свою не позовет. И как только слабость почуют, – она провела рукой по горлу, потом свесила голову набок и вывалила язык, – кырдык тебе, – и повторила еще раз, уже серьезно: – Кирдык. А если ты начинаешь с ней в игры играть, то это не кость, а целый сочный окорок, ясно тебе? Так что видишь во сне бабушку – не разговариваешь с ней ни в коем случае!
– Но я уже начала игру… – жалобно протянула я.
– Ну так заканчивай.
– Не могу. У нее последняя попытка угадать осталась. Петух или курица… вот…
Бонни поняла, а вот Щиц спросил:
– Какая курица?
– Игра такая. Берешь бутон мака и загадываешь, насколько он зрелый, – отмахнулась Бонни. – И что?
– Ну, я сорвала последний… и проснулась. И взяла его с собой, – призналась я, потихоньку отодвигаясь от спокойно лежащих на одеяле рук Щица: не хотелось, чтобы меня снова трясли, как тряпку.
Потому что Щиц снова побледнел и засверкал глазами. Даже сесть смог.
– Из сна?
– Откуда еще?
– И где же он? – вкрадчиво спросил Щиц.
Я встала, подошла к своему столу, зарылась в ворох бумаг и достала пенал откуда-то из глубин. Открыла…
– Ну, здесь его нет.
– Ага, спасибо, – кровать скрипнула, – а где он, ну?
Я обернулась: Бонни помогала Щицу подняться, тот грузно оперся о ее плечо.
– Был здесь, – сказала я, – а теперь его здесь нет.
Щиц даже подошел к столу и заглянул в пенал, как будто я могла его просто не заметить. Перебрал меж пальцами пару ручек и грифелей, обеспокоенно покачал головой.
– Поздравляю, – скрестил руки на груди, – у тебя проблемы. Что в таких случаях советуют людям, Бонни?
– В таких случаях советуют попрощаться с родными и близкими и запереться в церкви, Щиц, – серьезно ответила та, – ну, или поискать на полу, вдруг потерялось.
Вот за что люблю Бонни – за ее практичность.
Мы с ней исползали весь пол, я даже убралась на столе, но злополучного бутона так и не нашли.
Щиц нам не помогал: он залез в чугунный котел, накрылся крышкой и, похоже, начал там медитацию.
Прошло пару часов: Щиц все так же медитировал, Бонни в десятый раз перерывала шкаф, а я обшаривала карманы.
Вдруг крышка котла отодвинулась, и Щиц высунул голову.
– Насколько я помню, на территории академии совсем нет церквей, Бонни, – заметил он таким тоном, будто речь шла о погоде.
– Нет, совсем нет никакой церкви, Щиц, – поддакнула она.
– Если она запрется в ректорате, то это поможет, как ты думаешь, Бонни?
– Ведьма к ведьме, конечно, не липнет, – с сомнением ответила та, – но насчет мертвой ведьмы я бы не была так уверена.
– Что же, тогда я бы порекомендовал соляной круг, Бонни. Есть ли у нас соль?
– Ну? – добавила я. – Обычно ты говоришь «ну». С вами все в порядке? Вы меня пугаете.
– Сохраняй спокойствие, тайе Ела… Эля. Сохраняй спокойствие и черти соляной круг, – важно сказал Щиц, вылезая из котла и принимая из рук Бонни мешочек с солью, – с этого дня ты спишь на полу.
– Ага. Сейчас. Уже легла, – буркнула я, отбирая мешочек, – отодвинь мою кровать от стены, пожалуйста.
Почему-то происходящее не воспринималось всерьез. Может, потому что Щиц и Бонни не паниковали, а только переговаривались с невозмутимыми лицами.
Даже слишком невозмутимыми. Старательно невозмутимыми.
У меня даже промелькнула мысль, что меня разыгрывают, но тут же исчезла: с такими вещами ведь не шутят? Не шутят же?
И солнце было еще высоко, так что совсем не получалось бояться.
Щиц не без труда отодвинул кровать от стены: она была привинчена к полу, но его никогда не останавливали какие-то там гвоздики.
Я аккуратно рассыпала соль вокруг кровати. Получилось немного кривовато, но Бонни и Щиц в своей новой глубокомысленной манере пришли к выводу, что так сойдет.
Вот они меня немного пугали.
– Теперь тебе надо попрощаться с близкими, – вздохнула Бонни, – не так ли, Щиц?
– Если бы у меня, например, была возлюбленная, я бы с ней обязательно попрощался, а ты, Бонни?
– Конечно же я бы попрощалась со своим женихом, особенно, если бы он был рядом, – она мечтательно вздохнула и закатила глаза.
И в этот момент я все поняла.
– Кто?
– Что?
– Кто его нашел?
– О чем она говорит, Бонни?
– Я совершенно ее не понимаю, Щиц. О чем ты, Эль?
– Я о бутоне. Кто из вас его спрятал?
Бонни заморгала глазами, как дебютантка на первом балу, которая отчаянно пытается соблазнить градоначальника своей девичьей грацией и легкой придурью.
– Я ничего не прятала!
– И я, – поспешно закивал Щиц.
– Хватит! – взвизгнула я и топнула двумя ногами сразу.
Это легко, надо просто особым образом подпрыгнуть. Нянечка, которая пыталась меня тогда взять на слабо, была посрамлена. Не единожды. Мне очень нравилось топать двумя ногами сразу. Такой эффект.
Все сразу начинают тебя слушаться.
Щиц вздохнул и достал из кармана перо. Дунул на него, сделал легкое движение рукой, и перо превратилось в алую розу. Тут он щелкнул по шипу: та крякнула, и вот у него на руке сидит цыпленок.
– Щиц, ты не боишься, что тебя…
– Тс-с-с, – фыркнул он, – это же твоя  магия. В основном. Подожди, пожалуйста, пока цыпленок подрастет, не порти момент.
Момент я не испортила, а пропустила, и зачарованно уставилась на пригревшуюся у него на руках курицу.
Курица склонила голову набок и вдруг отрастила хохолок и петушиные перья.
А потом петух сжался до маленького зеленого бутона.
– Вещи из снов такие… пластичные, – мечтательно улыбнулся Щиц, – спасибо за возможность с ними поработать.
И когда он это провернул? У фокусников, говорят, очень ловкие руки; что же, неудивительно, что их магические собратья иллюзионисты не отстают.
– То есть мне не грозит ужасная опасность?
– Грозит, – посерьезнел Щиц, – но… судя по всему, не в твоем сне. Где угодно, но не там, ну. Так что спи спокойно… то есть не беспокойся.
– Но почему ты так быстро передумал?
– Потому что только сильный сновидец может притащить что-то из сна, – пожал плечами Щиц, – я и Бонни сказал. Твой сон – твои правила. Призраку этого не изменить. Твоя бабушка не прорвется, если ты этого не захочешь. Все в порядке. Ну, Бонни и придумала небольшой розыгрыш. Жаль, ты не повелась, и мне опять…
– …придется слушать нытье Элия?
– Согласись, я этого не заслужил, ну?
– Ты прав. Я с ним поговорю. И пы-пы-при-знаюсь.
В пьесах такие моменты называют «немая сцена». Бонни уставилась на меня. Щиц уставился на меня. Оба – изумленные. И почему-то очень довольные.
На их лицах медленно расплывались улыбки.
– Ну наконец-то! – наконец воскликнул Щиц.
– Дозрела! – добавила Бонни.
– Нас избавят от этих брачных игрищ!
– Прощай нытье в оба уха!
– Ура-а-а!
Эти двое, совершенно не стесняясь, провальси-ровали по комнате. Это было достаточно забавно, если учесть, что Бонни сроду не вальсировала, а Щиц по привычке немножко прихрамывал и совсем чуть-чуть пошатывался.
– Ты собираешься на ней жениться? – я старательно скопировала холодный тон своей тетеньки: смотреть на их радостные рожи не было никакой мочи.
– Что?! – Щиц Бонни чуть не уронил, но, к его чести, все-таки в последний момент удержал ее за талию.
– Ну, это же ее первый танец, насколько я понимаю, – объяснила я, – его танцуют с отцом, старшим братом, если есть помолвка – то с женихом, конечно. Ты ей отец, старший брат или жених?
– Остановимся на брате? – предложил Щиц. – Я тебя точно старше.
– Я не против, – улыбнулась Бонни. – Одним больше, одним меньше – какая разница?
Я фыркнула и тоже рассмеялась.
Когда я приняла решение, мне тоже стало легче.

Глава 15

– И ты собралась признаваться вот прямо сейчас? – насмешливо спросил Щиц, нагоняя меня на тропинке. – Подсказать, какая у него койка?
– Нет, я хотела набрать лопуха для завтрашнего практикума, – невинно ответила я, – правда.
И я даже свернула на обочину и сорвала… ну, вроде бы лопух. Солнце уже почти село, и ничего толком не было видно.
Хотя для лопуха это были какие-то слишком уж большие и развесистые заросли, почти кусты.
И я не то чтобы врала… я не была уверена, зачем именно вышла. Просто… представилась возможность ускользнуть. Пока я занималась, Щиц задремал на кровати Бонни, а Бонни, которая завела дурацкую привычку писать домашние задания лежа, захрапела на моей, уткнувшись носом в мои же конспекты.
И мне вдруг стало невыносимо душно в комнате. И я вышла. И побрела…
– О-о-о, вот оно что… – протянул Щиц: не поверил, конечно, я бы себе тоже не поверила. – Я, конечно, знаю, что свойства некоторых растений усиливаются, когда собираешь их при полной луне или там на солнцестояние, но чтобы лопух посреди ночи собирать, да еще тут – это что-то новенькое. Бабушкино чутье проснулось?
– Ты знаешь мою бабушку?
– Да почитал вот про нее на досуге. А я-то все думал: и почему мне твоя фамилия так знакома. А ей названа пара алхимических законов и полтора зелья. Насчет участия в создании М-пентаграммы там ничего не было, правда, но это всегда может оказаться в разделе «и другое». У нее и так огромный список достижений, стольких пунктов достаточно и вполне можно обойтись всяких мелких дополнений вроде «подала знакомой идею для охранного символа – одного из пятидесяти уникальных охранных символов, разработанных специально для М-пентаграммы».
Я кивнула, приняв к сведению, но кое-что меня смутило. Пришлось уточнять.
– Полтора зелья?
Щиц почему-то замялся, но все-таки сказал:
– Эликсир Санданте-Дезовски.
– О, бабушка и с иностранцами работала, – кивнула я, – как интересно.
– Он был ренец в третьем поколении, – буркнул Щиц, – и вообще, неужели тебе самой не интересно? Ты ведь столько времени проводишь в библиотеке, могла бы и сама…
Мне надоело сидеть на корточках, так что я просто села на траву. Расправила платье. Хорошо, роса еще не выпала, а то бы промокла насквозь… Или она по утрам выпадает? Нет, вроде два раза в сутки… В академии я впервые оказалась к природе так близко, что могла ее потрогать.
И общипать лист лопуха, оставляя только жилки. То есть, наверное, не лопуха, но какая разница?
– Представь себе, что твоя… ну, скажем, мачеха, все время сравнивает тебя с какой-то давным-давно мертвой женщиной. Совсем мертвой. И ты ходишь ухаживать за ее могилой, и ее статуя прожигает тебя глазами, будто следит… оттуда… и есть какая-то тайна, связанная с этой женщиной, и поговаривают, что мать твоя ей не нравилась и почему-то очень быстро заболела и померла, едва успев родить дочку. И мачеха, которая тебя воспитывает, сравнивая тебя – не находит сходства.
Быть может, я говорила все это так легко, потому что Щиц был моим фамильяром и я подсознательно чувствовала нашу магическую связь. Или потому, что никогда раньше я такого не говорила. Или потому, что в зарослях раскидистого, слишком большого – наверное, на магии разросшегося, лопуха я чувствовала себя спрятанной от всего остального мира и не видела Щица, а его дыхание было не громче, чем шелест листьев, я не знаю.
– …и все время говорит, что ты похож на мать, а стоило бы больше взять от ба… да, от бабушки. Не от отца даже, от бабушки. И знаешь, что? В какой-то момент ты начинаешь отрицать, что хоть чем-то на нее можешь быть похожа. Я не хочу ничего про нее узнавать, потому что не хочу иметь с ней ничего общего, вот и все. Не хочу на нее равняться или сравнивать себя с ней. Она уже мертва, и все, что от нее осталось – слова и зелья. А я – это я, и когда выйду замуж, у нас даже фамилии будут разные. Скорее бы.
Я перевела дух.
– Ты… ничего не понял, да? Но это сложно объяснить.
– Ничего, – Щиц похлопал меня по плечу, вставая, – я постараюсь понять. Вставай, холодно тут сидеть.
Он протянул руку.
– И ты вышла…
Я пожала плечами.
– Не за этим. Знаешь, Элий… Он… Я просто не знаю, что с ним делать, потому что мне так стыдно, и я повела себя неправильно, и, хоть я и решила, но не прямо же сейчас… Иногда ты просто недостоин кого-то, и… Думаю, с тех пор, как приехала в академию, я чувствую себя вдвойне недостойной. Я просто… Захотела подышать воздухом, и все. И подумать. Мне немного страшно, хоть ты и говоришь, что во сне я сильнее, но…
– Хватит. – Мягко улыбнулся Щиц. – У тебя в голове путаница, скажешь, когда поймешь, что именно и кому хочешь сказать, ладно?
Он вдруг резко повернул голову. Прислушался. Отбросил мою руку, как будто это была змея шипящая.
– Ад холодный…
И заслонил лицо руками.
– Что такое? – удивилась я.
– Просто иди уже спать, – чуть резковато сказал он, раздраженно потирая согнутую шею, – и… если тебе не сложно, распутай свои мысли побыстрее. Тебя… проводить?
Я выбралась на тропинку. До общежития было идти минут десять, не больше.
– Нет, зачем? – Я обернулась. – И почему вам с Бонни не все равно? Разве это не моя проблема?
– Это станет моей проблемой, когда мне сегодня попытаются набить морду, – в сторону сказал Щиц, но я все равно расслышала: у меня всегда был даже слишком хороший слух, особенно если говорили шепотом.
– Что?
– Нет, ничего, я так. Просто не люблю все эти любовные драмы под боком. Не мое это. И тебе колдовать мешает. Я все-таки должен обеспечивать хозяйке уют и комфорт, я же фамильяр как-никак. И если ты сейчас же не пойдешь спать, то не выспишься.
– Но…
– Мне тебя понести? Я могу. Только вот как принцессу не получится – горб мешает, а вот мешки с картошкой я только так таскаю, перекинул – и вперед.
И я смирилась с судьбой. Не знаю, почему Щиц был так против моих прогулок под луной в одиночестве… но, если подумать, это разумно, особенно когда за тобой гонится призрак. Так что он прав.
Придется лечь спать. Лучше самой пойти, чтобы не чувствовать себя потом мешком с картошкой, с Щица станется… Но мысль о кровати внушала страх.
Вот от чего я бежала.
Я боялась того… той, что обязательно встретит меня во сне.
Сколько бы ни убеждали меня в обратном Щиц и Бонни, где-то в глубине души я отлично знала, что она во всем лучше меня.
Сильнее.
Могущественнее.
И я была готова к поражению.
– Я сама дойду, – сказала я Щицу, – не беспокойся.
– Точно не хочешь прокатиться?
– Тоже мне, лошадка, – фыркнула я, – не волнуйся за меня, ладно?
– Я не думаю, что это мой выбор, – хмыкнул Щиц, – без обид.
– Никаких обид. Но мне стоит напомнить: выбор как раз таки твой.
Он все-таки увязался вслед за мной: тонкий серпик луны наконец прорвался сквозь распухшие облака и теперь отчаянно светил нам в спину, и достаточно было посмотреть под ноги, чтобы увидеть нашу общую страшную горбатую тень. Хотела бы я встретить Щица в расцвете его сил – тогда не пришлось бы сейчас тащиться в темноте.
Он бы придумал какие-нибудь фонарики или светлячки…
Или я бы смогла их наколдовать.
Забавно выходит: связанные вот так мы слабы. Но порознь – совсем ничего не можем. Папенька меня такому никогда не учил.
Папенька всегда справлялся сам. У него не было друзей – были партнеры, были должники, были выгодные сделки, и сделки похуже; даже моя мама…
Да.
Моя мама была одной из самых удачных его сделок.
Я даже не уверена, любил ли он ее. Мне говорили то, что положено говорить маленькой девочке, множество добрых и красивых слов, но сейчас, оказавшись в академии, так далеко от уютного родного дома, я все больше задумываюсь, какие из этих слов всего лишь удобная полуправда, а что и вовсе наглая ложь, за давностью лет ставшая частью подлинной семейной истории.
Когда я ловила ухом отголоски сплетен, всегда думала, что это всего лишь часть глупых и скучных взрослых заморочек, и пропускала их мимо ушей. А сейчас я, кажется, повзрослела, и очень жалею, что не вслушивалась.
– Выбор мой, – вдруг сказал Щиц после очень долгого молчания, – но если бы я вернулся в тот момент…
– Ты бы отказался?
– Нет, – вздохнул Щиц, – просто знал бы, что это тот случай, когда даже выбор – это отсутствие выбора.
– Ты опять говоришь, как оживший учебник философии, – надулась я, нутром почуяв, что это были не самые приятные слова, но так до конца и не понимая, что именно мне только что сказали.
– Когда-то я много читал.
– А сейчас?
– М-м-м… стираю белье? Слушаю нытье? Разруливаю чужие любовные проблемы?
– Ты стал мне идеальной женой, Щиц, – буркнула я, – молодец. Даже фигурную пилежку освоил.
– Ну что ты, я только учусь, – рассмеялся тот, – вот и дверь, заходи, ну…
– Давай еще кружок.
– Не надышалась еще?
– Просто… Хочу… – я замялась, – просто еще кружок. Меня так и тянет в лес, надеюсь, так устану, что не доползу туда, даже если на меня наденут сапоги-самоходы…
– Не наденут.
– Что?
– Ты не знала? Их тоже я испортил, ну.
– Это как?
Щиц замялся.
– Посушил над костром, наверное?
– Ты и сам не знаешь?
– Что мне, каждый испорченный артефакт помнить? Их слишком много, ну.
И так, препираясь ни о чем, мы намотали еще кругов десять вокруг общежития.
Дело было не в том, что мне нравилось так проводить время – к концу прогулки мои непривычные к ходьбе ноги уже даже не гудели – они налились свинцовой тяжестью и не хотели отрываться от земли.
Я боялась не заснуть даже – проиграть. В меня ведь так верили.
Но нельзя же бояться вечно: на очередном круге я все-таки нашла в себе силы попрощаться с Щицем и войти в здание общежития.

Иногда в мире случаются очень обидные вещи.
Например, ты настраиваешься на важную контрольную, а ведьма-преподавательница выдает какой-то дурацкий тестик на три вопроса, который ты решаешь за пять минут, немного скучаешь, а потом преподавательница вообще выходит из класса, и ты за оставшиеся полчаса успеваешь прорешать варианты для всех желающих одногруппниц сразу.
Или…
Ты очень долго готовишься встретиться с бабушкой, а она не приходит.
Бабушка не пришла ко мне в сон.
Я должна была выдохнуть, наверное. Успокоиться. Проснуться и сказать: все в порядке, это был просто сон, Бонни, ты подняла панику на пустом месте…
Но я вскочила с кровати еще более испуганной, чем накануне. Вскочила – и тут же плюхнулась обратно, перетружденные ноги болели просто невыносимо. Каждое напряжение мышц приходилось претерпевать… превозмогать… короче, зря я вчера столько ходила.
Это же надо было так раскиснуть за такое малое время! Казалось бы, совсем недавно я могла танцевать целые ночи напролет, и вот…
Интересно, тут есть какие-нибудь занятия, чтобы поддерживать себя в форме? А то я даже об уроках танцев ничего так и не смогла разузнать. Старшекурсницы говорили, что иногда какая-нибудь учительница жалеет ноги наших соседей-колдунов и открывает курсы за несколько дней до Переворотного Бала, но это же не совсем то…
– Бонни… Бонни, она не пришла.
– Ничего удивительного, – отмахнулась Бонни, – я бы тоже не пришла в первую же ночь. Я бы придумала план. Если бы была мертвой, конечно. Мертвые хитрые. У них всегда есть какой-нибудь зловещий план. Наверное, она сидит и закручивает его, закручивает, закручивает… ты чего вчера так поздно вернулась? С Щицем не наговорилась?
– Не совсем. Не хотелось возвращаться.
– Это может быть частью плана. Она могла заколдовать… то есть… ее жуткий подручный мог тебя заколдовать, чтобы ты догуляла до леса, и… ну, знаешь?
Я вспомнила старичка-лесовичка и вздрогнула. Но тут же взяла себя в руки, отмахнулась.
– Или мне просто не хотелось возвращаться.
– Вот никогда ты меня не слушаешь, – упрекнула меня Бонни, – никогда. Попомни мои слова, это план…
– Да-да-да, – нахмурилась я, – вот делать ей больше нечего…
И осеклась.
– Вот именно, – Бонни назидательно подняла палец, – ей больше нечего делать.
– Боже.
Бонни вихрем кружила по комнате из угла в угол, еще более суетливая, чем обычно. Она чуть не натянула навыворот чулки, раздраженно разворошила весь стол в поисках тетради по алхимии, лежавшей у нее на тумбочке, укололась иголкой, зашивая порванную второпях перчатку…
– Ты не против, – спросила она, наскоро заплетая косу и закалывая ее в обычную свою непонятную гульку, которую она взяла за правило таскать на алхимию после того, как Телли случайно спалила себе спичкой волосы, – того, что я общаюсь с Элием?
– Как будто ты раньше меня спрашивала. – Я напряглась: слишком уж Бонни резко сменила тему.
– Просто… это неловкая ситуация, – вздохнула Бонни, – очень неловкая.
– Никто не заставлял тебя с ним дружить.
– Да, ты права, – кивнула Бонни, хотела было сказать еще что-то, но вместо этого снова сменила тему: – Ты чего лежишь-то до сих пор?
– Да ну его, не пойду, – отмахнулась я, – ноги болят после вчерашнего. Не передашь Ланински мою домашку? И вообще всем. И Онни.
Ноги и вправду болели. И знакомо тянуло низ живота, хоть вроде бы и рановато, но что уж поделать, и спина, и в голове уже зарождались отголоски вечерней мигрени… Мой организм будто вдруг решил развалиться весь сразу и одновременно.
Бонни замялась.
– Но… Онни… Я не…
– Пожалуйста-препожалуйста, ну не съест же она тебя? – взмолилась я. – Мне правда не очень хорошо.
– Ладно, – вдруг согласилась Бонни и смахнула стопку листов со стола к себе в сумку, – лежи и болей.
В дверь она выскочила чуть ли не вприпрыжку.
Я была слишком разбита, чтобы что-то заподозрить. А стоило бы.
Я немного подремала, и мне стало чуть получше. Лежать в постели было скучно, спать больше не хотелось, но я твердо вознамерилась прогулять весь день – было бы глупо сказаться больной, а потом идти на последние уроки только потому, что голова, кажется вроде бы все-таки не разболится к вечеру.
Я умылась, оделась и попыталась заняться чем-нибудь полезным, но от вида букв у меня начинала кружиться голова.
Тогда я решила помедитировать.
Расстелила коврик, села. Устроилась поудобнее. Попыталась расслабиться и уйти в себя.
У меня никогда это толком не получалось: вместо того, чтобы отрешиться от всего сущего, на занятиях я вечно отвлекалась на дыхание одногруппниц и прочие едва слышные шорохи, вздохи и шмыганья.
В собственной комнате я тоже нашла, на что отвлечься: из открытого окна слышались голоса, шум листьев, звуки стройки… бедный Щиц вечером будет выжат, как лимон.
Это было невыносимо!
И тут мой взгляд упал на чугунный котел.
И меня озарило.
Я залезла внутрь и накрылась крышкой.
У меня даже начало получаться! Я почувствовала какой-то прилив сил даже, закрыла глаза, ушла в себя… Может, конечно, я снова заснула, и мне это приснилось, но я вроде бы даже смогла разглядеть тот самый сияющий шар в солнечном сплетении, который нам говорили представлять и гонять по всему телу, чтобы очиститься от отрицательной энергии…
Толстые стенки котла приглушали звуки, и мне просто не на что было отвлекаться.
Я почувствовала, что в силах даже зажечь свечку! Ту самую, которую нам выдали на первом же занятии. У Бонни уже давно даже огарка не осталось, у Марки она выгорела наполовину, и только у меня фитиль даже не подкоптился.
Вот чего мне стоило не прыгать выше головы и просто сидеть себе тихонечко?
И я встала, держа крышку над головой, как шляпу.
И встретилась глазами с Элием.
Хорошо хоть я потрудилась одеться перед тем, как лезть в котел – вот, о чем я подумала в первую очередь.
Я осторожно перегнулась через край котла и поставила крышку на пол. Звук получился оглушающий.
Вылезать у него на глазах было выше моих сил. Я чувствовала, как краснею – с ног и до головы.
– Бонни забыла взять тетрадь по ботанике, – объяснил Элий, все так же прямо глядя на меня. – Извини за вторжение.
– Извините, – машинально поправила я.
– Извините, – покорно повторил Элий.
Рабочая роба ему категорически не шла.
– А почему не Щица? – зачем-то спросила я.
Я, кажется, догадывалась, почему она предпочла послать за тетрадью своего белокурого друга вместо горбатого, но меня интересовал предлог.
– Он заболел и взял выходной.
– Ясно.
Элий вглядывался в меня так, как будто у меня на лбу вдруг расцвели цветы или там, не знаю, звезда, и хотелось просто сесть обратно в котел и попросить крышку.
– Ну, бери тетрадь тогда.
– Да.
Он подошел к столу.
– Справа кипа, где-то там, – подсказала я.
Его спина на меня почти не давила. Поэтому мне вдруг стало куда проще сказать…
– Зря.
– А?..
– Ты зря за мной приехал, Элий.
Он закаменел. Не обернулся. Оперся на столешницу, чуть склонил голову – и замер. И сказал глухо:
– То есть ты действительно помнишь.
– Глупая была идея.
– Очень.
Когда мне очень-очень стыдно, я начинаю сердиться. Как будто человек передо мной виноват в том, что я чувствую себя виноватой.
И я возразила:
– Не глупее твоей. Я думала, что ты умный и зрелый парень, а ты незрелый идиот, который не умеет останавливаться!
У него немного отросли волосы: теперь, когда никто не заставлял его стричься, он и позабыл об этом, и светлые пряди хоть немного прикрывали его широкую шею и багровые уши.
– Вот как? – хмыкнул он. – Я надеялся, ты сочтешь это… романтичным?
– Я не смогла бы, – я пожала плечами, хоть он и не мог этого видеть, – для того, чтобы принять идиота за романтика, нужно этого идиота любить.
– Вот как!
Он оттолкнулся от столешницы, и та жалобно скрипнула. Он снова смотрел на меня, и я не могла понять, что именно было в этом взгляде.
Жалость? Гнев? Усталость?
Я не понимала.
– Мне следует извиниться, – глухо сказала я, – я этого просто не умею. Поэтому… будь добр, давай прекратим этот фарс.
Он подошел совсем близко. Нужно было все-таки вылезти из этого дурацкого котла, пока он на меня не смотрел – потому что сейчас я оказалась заперта в ловушке.
И… вдруг ткнул меня пальцем в подбородок.
– Сигнальный прыщ, – сказал он, – поговорим-ка нормально дней через пять?
Вот теперь я по-настоящему разозлилась. Я даже замахнулась, чтобы влепить ему пощечину, потому что такой наглости никогда и никому не позволяла, и теперь не собиралась.
Он перехватил руку. И вторую.
– Ты же вроде в жены меня взять хотел. Составил бы расписание дней, когда воспринимаешь меня всерьез? – прошипела я, пытаясь хотя бы выдернуть запястья. – А меня бы с ним ознакомил?
– Уверен, нам обоим есть, о чем подумать. – Спокойствию в его голосе я могла бы только позавидовать.
Этот гад надо мной смеялся! Смеялся! А потом его взгляд вдруг стал неожиданно серьезным. На краткий миг мне вообще показалось, что он попытается меня поцеловать.
– Уйди! – взвизгнула я.
И его впечатало в стену.
Я не знаю, как именно это сделала. Его просто приподняло и отбросило; в полете он умудрился сгруппироваться, защищая голову: не зря все-таки отчим тратил деньги на его учебу.
Со стены осыпалась штукатурка.
Он встал, как ни в чем не бывало, отряхнулся.
– Уже ушел. Но, знаешь… я рад, что ты хотя бы не проклята.
Я смогла удержаться и разрыдаться уже после того, как за ним закрылась дверь.
Не думаю, что разговор хоть что-нибудь сделал проще.
Я говорила искренне…
Но Элий нашел повод мне не поверить.
Я не понимала, чего именно он ждет. Совместного побега? Что папенька лет через пять остынет и начнет снабжать деньгами свою проштрафившуюся дочурку? Или идиллической жизни на какой-нибудь ферме, в окружении коров, свиней, десятерых наших пухлых и голубоглазых детишек?
Для меня все кончилось, когда меня увезли сюда. Но у Элия в голове явно рисовался какой-то совершенно иной, но все равно счастливый конец, к которому он шел с тем невыразимым упорством, что когда-то мне понравилось, а теперь скорее пугало.
И я просто не знала, как заставить его поверить в мою искренность.
Как все это закончить.
Просто не знала.

Глава 16

За то время, что я проучилась в академии, перевидала множество чудесных вещей. Иллюзии тут на каждом шагу, тайнами забит чуть ли не каждый шкаф, а волшебство куда проще объяснить формулами, чем словами. Магические существа содержатся в зверинце, и их там полно, и Бонни частенько отправляют за ними ухаживать – то есть никто не запретит мне потрогать единорога или полетать на грифоне, наоборот, стоит мне попросить, и Бонни подаст седло и поможет с упряжью.
Я, правда, сама не хочу – магические звери мало чем отличаются от зверей обычных, и единороги терпеть меня не могут точно так же, как их безрогие сородичи, а я отвечаю им взаимностью. Но самым чудесным из всего, что я здесь обрела – кроме, пожалуй, возможности узнать, как вся эта магия работает, – была подруга.
Бонни.
Раньше у меня не было человека, в которого можно было бы уткнуться и пореветь искренне и от всей души.
Папеньку я старалась лишний раз не нервировать, няньки отчаянно фальшивили в своем сюсюканье, тетенька парой сочувственных с ее точки зрения слов всегда выжимала из меня столько слез, что у меня потом неделю глаза были как у кролика, а нэйе Улина была всего лишь служанкой, и в глубине души мы обе это помнили; а уж называть ту стайку зубастых пираний, с которыми я водилась в той своей прошлой беззаботной городской жизни, «подругами» могла только старая я, которая искренне считала, что если ты повернулся спиной и тебе туда что-то там вонзили, чутка при этом подняв в цене свои собственные акции, то ты сама себе дура и сама виновата.
Я часто рыдала и никогда не стеснялась своих слез, но, как правило, делала это для чего-то. Если тетенька что-то и смогла вбить в мою непокорную голову, так это понятие «уместности». Из вовремя показанной слабости всегда можно извлечь выгоду – это уже был папенькин урок.
Иногда мне даже не было особенно грустно, я просто хотела вон ту красивую шляпку и знала, что если поругаться с тетенькой у папеньки под ухом и выдавить пару слезинок, то у меня будет и шляпка, и платье, и что угодно – лишь бы я перестала действовать всем на нервы.
Но в академии слезы больше не могли выполнять их основную функцию, ими больше нельзя было ничего добиться. Здесь не было людей, кроме, пожалуй, Бонни и, может быть, Щица (у него от моих истерик начинала болеть голова), которым было бы не все равно.
Думаю, за это время я стала куда спокойнее.
Но разговор с Элием…
Во мне что-то сломалось, наверное, потому что слезы текли и текли. Я пыталась отвлечься – только закапала слезами конспект. Расстроилась еще больше. Немного помогло умывание, но ненадолго.
Я не до конца понимала, почему именно плачу. Может, потому что больше не могла вспоминать свои счастливые свидания в кофейнях без того, чтобы перед глазами встало лицо Элия, которое я видела сегодня. Или потому что не хотела думать, что Элию настолько нужны мои деньги, что он приперся за мной аж сюда: я всячески отгоняла эту мысль, но, в отличие от грез о неземной любви, они крепко засели в моей голове и не собирались исчезать, как бы я ни пыталась их оттуда выбросить. Я не хотела думать, но не могла не думать: то еще удовольствие.
Спасла меня Бонни.
Она вернулась – уже обеспокоенная и напряженная, видимо, почуяла своим длинным носищем, что ее затея обернулась как-то не так.
И я с удивительной ясностью поняла, что могу сейчас уткнуться в нее и зареветь. Или накинуться на нее с кулаками, впасть в бешеную истерику, швыряться вещами и топать ногами так, чтобы соседки снизу нам потом слабительное еще месяц в компот подмешать пытались.
Но я не стала. Я не хотела ее расстраивать еще больше.
Я в последний раз всхлипнула, и слезы вдруг остановились.
– Я поговорила с Элием, – сказала я, стараясь улыбаться не очень жалко, – вот и все.
И развела руками.
– И?.. – спросила Бонни, осторожно присаживаясь на кровать рядом со мной.
Ее пальцы комкали покрывало, а узкие плечи закаменели; казалось, она готова сорваться с места и бежать – и при этом не может пошевелиться и беспомощно цепляется за ткань.
– Ну, я ему сказала, что он зря. А он мне не поверил, – я снова развела руками, как тот великий маг, что таким манером смог иссушить целое озеро, – все стало только хуже.
Тут я чуть снова не разревелась, но удержалась: слишком уж Бонни была бледная. А она не виновата, она хотела, как лучше.
Я была ей признательна. На оказанную услугу не хотелось отвечать злом.
– Не думаю, – робко предположила Бонни, – знаешь… это… как вскрыть гнойник. Либо корова дохнет, либо ты его вычистишь. Вот и все. Рано или поздно. Поэтому я так… беспокоилась. Нельзя ж так запускать. Надо резать. Прос…
Я перебила. Вот только извинений мне не хватало.
Все-таки с гнойником Бонни была права, и я это уже очень давно чувствовала. Сейчас мне даже стало как-то… легче?
– И что?
– А?
– С коровой что?
– С какой коровой?
– Ну, больной. Она сдохла или нет?
Каркара вспорхнула мне на плечо и прежде, чем я успела эту тухлятину сбросить, поправила клювом выбившуюся из косы прядь.
Ну вот.
Придется голову мыть.
А Щиц болеет. Кто нам, спрашивается, воды притащит?
– Это была воображаемая корова, – пояснила Бонни терпеливо.
Она отмерла, распрямилась, уселась поудобнее.
– И все-таки? Если использовать как аллюзию?
Каркара села на спинку стула и склонила голову набок, уставившись на меня страшным алым глазом.
– Что, прости? – смутилась Бонни. – Я не…
– Как если я – корова.
– Понятия не имею. Ты же только вскрыла гнойник, – пожала плечами Бонни, – думаешь, это все? Там еще ку-у-уча. – И добавила поспешно: – И ты вовсе не корова, нет.
– Чего куча?
– «Вырастешь – поймешь», – процитировала Бонни, – это когда сестра долго вздыхает, смотрит вдаль, рыдает в подушку, пропадает ночами…
– И? Давай сразу концовку.
– Ну, на моей памяти – пара свадеб, три похода мамы или тети к знахарке за кое-чем… Оно так и называлась всегда, «кое-что», если что… И побеги из дому. Один удался, четыре – нет, – задумчиво перечислила Бонни, – я еще явно чего-то не поняла… Но ты же обойдешься без побегов, да?
Интересно, сколько у нее сестер? Она же никогда не делает в своих рассказах особого различия между родными и двоюродными-троюродными, сестры и сестры. Не удивлюсь, если у нее вся деревня – «сестры». В любом случае, уверена, у Бонни немало семейных баек. Только она их редко рассказывает. Интересно – это оттого, что она скучает, или наоборот – не хочет вспоминать?
Но про маму она всегда говорила с теплотой и уважением.
– Я – да. Наоборот, хочу, чтобы Элий вернулся к учебе и прекратил уже валять дурака, – нахмурилась я.
– И ты ему об этом сказала?
– Он не слушал.
Бонни фыркнула.
– Они никогда не слушают. Упрутся и все. Особенно такие, как Элий.
Я задумалась. Спросила осторожно:
– Такие, как Элий? Похоже, ты неплохо его разузнала, а?
Бонни замялась.
– Вроде того. Мы болтали пару… тройку? Раз. В основном о тебе. Ну я и подумала, что он из этих, – она небрежно повертела пальцем у виска, – зацикленных.
– Зацикленных? – я непроизвольно повторила жест.
– Ну да. Которые упираются и прут, прут, прут. Тут только ждать, пока перещелкнет, – авторитетно заявила Бонни.
Да уж.
Даже жаль, что у меня никогда не было старшей сестры. Пусть бы и двоюродной. Иначе тоже могла бы поучать в таком тоне, старательно копируя чужие слова и интонации.
Но… мне и вправду стало легче. Наверное, потому, что я больше не чувствовала себя сбитой с толку. Я завидовала семье Бонни.
Завидовать я привыкла и чувствовала себя куда увереннее. Как рыба в воде.
Похоже, зависть – это моя стихия. По крайней мере, такой уж я всегда была… и вряд ли сильно изменилась.
В академии таких чудес не случается, здешняя магия – иного рода. А жаль.
Хотя случаются вещи даже удивительнее.
Только не со мной.
С тетенькой.

С тех пор, как тетенька сдала меня на попечение другим ведьмам, я почти ничего о ней не слышала. В основном потому, что не хотела слушать.
Все-таки академия – это маленькое замкнутое женское сообщество. Слухи здесь разлетаются мгновенно, а родиться могут из ничего. Каждый тоскливый взгляд кем-нибудь обязательно будет замечен, проанализирован и разложен по полочкам. Каждому жесту приписан иной, тайный смысл. Даже если ты просто стираешь с доски мел или подметаешь класс, сплетницам будет что об этом сказать.
Моя тетенька всегда вела себя сухо, сдержанно и никогда не давала воли эмоциям. Учила строго, могла и высмеять ненароком, но это не были покровительственные шуточки Онни; тот, кого она не любила, на ее уроках чаще плакал.
Тетенька была воплощением старой девы, ненавистной сушеной рыбы-училки, и если мне о ней злословить не давали наши дряблые родственные узы и какое-никакое уважение, то та же Марка с удовольствием развлекала себя и подружек фантазиями на вольные темы. У тетеньки не было не только мужа, но и магии, что придавало сплетням о ней перчинки.
Но я не общалась почти ни с кем, кроме Бонни. Мне хватало того, что Марка вечно спрашивала, заставляю ли я Щица себя целовать, когда мне совсем одиноко, и не надеюсь ли, что он вдруг превратится в прекрасного и страстного колдуна, а другие если и молчали, но очень заинтересованно смотрели, так что я могла прочесть этот же вопрос, намалеванный огромными яркими буквами на их глупых озабоченных личиках.
Хотелось не общаться с ними, а кого-нибудь придушить. Да и Щиц не собачка, чтобы о нем такое говорили. И уж точно не виноват в своем уродстве. Смеяться над чужим проклятьем – крысиное дело, и я надеялась, что когда-нибудь Марке ее слова вернутся бумерангом.
Но заставить ее умолкнуть я не могла. В общем, я проиграла Марке в этой войне, и проиграла с треском. Есть в ней что-то такое… она умеет увлекать людей за собой.
Наверное, с этим надо родиться.
Я вот умею только людей отпугивать. Как и моя тетенька.
Тоже, наверное, семейное.
Несколько дней затишья – без снов, без Элия, зато с быстро вставшим на ноги Щицем – он, оказывается, в тот день просто чем-то отравился и провел день в обнимку с медным тазиком, – и я, наконец, немного отвлеклась от собственных проблем и начала воспринимать окружающий мир.
И тогда-то до меня и дошла сплетня.
Случайно, конечно. Мы с Бонни и Щицем сидели в столовой, а за соседним столиком шептались какие-то девчонки. Я знала их в лицо, но не была знакома, какие-то старшекурсницы.
И обсуждали они тетеньку. Точнее то, что позавчера ее видели с каким-то сопляком-колдуном. Они разговаривали.
Это «разговаривали» было произнесено с таинственным придыханием и многозначительным глазозакатыванием. «Разгова-а-аривали».
Честно говоря, в нашей женской академии вечерами можно было встретить немало парней-колдунов. Соседи как-никак, у нас с их Высшей школой колдовства общий забор. Волшебный.
Каждый год лучшие умы преподавательского состава обоих учебных заведений заколдовывают его так, чтобы через него нельзя было перелезть.
Каждый год самые отвязные студиозусы обоих полов проделывают в нем дыры.
Впрочем, кроме свиданок у парней есть и другая, легальная причина заходить к нам уже через ворота: они берут уроки.
Традиционно языковая кафедра сильнее у нас, их же преподаватели некромантии влегкую делают наших заплесневелых древних ведьм, которые только и могут, что продлевать свое существование и занимать место, которое так жаждут получить все тамошние лаборантки, лучшие из которых в свое время брали частные уроки у колдунов. Я могу долго сравнивать, но итог получается один: почти все старшекурсники мотаются между школой и академией, как однажды выразилась Бонни, аки собаки бешеные.
Так что лично я не видела повода для закатывания глаз: тетенька, при всех ее недостатках, отлично учила шенскому, и если какому-то подколдовку захотелось вдруг поговорить с ней, скажем, о плате за обучение, то в чем же тут проблема?
Хотя сплетня лучше всего растет, когда у нее вовсе нет никакой почвы.
И я прислушалась.
Оказывается, во время разговора на лице тетеньки неподкупными исследовательницами были отмечены эмоции, в которых тетенька раньше замечена не была, такие, как: удивление, заинтересованность, гнев, ярость (тут мне стало интересно, как они отличили ее гнев от ярости, я-то обычно определяла это по тому, взяла она в руку папенькин зонтик или еще нет), а потом она швырнула в парня мелом, вытолкала его из класса и захлопнула за ним дверь!
Громко!
Скандал!
У них точно горячий и запретный роман!
Вот здесь я уже потеряла логику, да и слушать дальше совсем не хотелось. Хотелось устроить этим гадинам какую-нибудь гадость им под стать. У тетеньки слишком много достоинства и гордости, чтобы ее можно было даже заподозрить в чем-то подобном. Нельзя так молоть языками и думать, что это не аукнется.
А у меня за это утро накопилось слишком много злобы, чтобы держать ее в себе.
– Бонни, – попросила я, – ты не могла бы для меня кое-что сделать?
– Что? – спросила Бонни, скармливая Каркаре кусочек хлеба с маслом. – Передать тебе соль?
– Нет.
Я потянулась за салфеткой, достала из сумки грифель, послюнила, нарисовала пару знаков.
– Напитай, пожалуйста.
Бонни пожала плечами, но руку на салфетку положила.
– И вот эти тоже, – через несколько минут я подвинула к ней стопку.
– Что это? – спросила Бонни. – Не узнаю знаки.
– Не надо было отказываться от курса продвинутого черчения, – отмахнулась я, – потом объясню. А теперь сдуй. Нет-нет, вон в ту сторону.
Я внимательно следила, надеясь, что увижу, как магия легким облачком поднимается с каждой салфетки. Увы, пока что у меня не очень получалось. Бонни просто дула на салфетку, и все. А потом… знак исчезал. Ну, хоть что-то.
– Отлично, – сказала я, аккуратно складывая салфетки стопкой обратно, – отлично.
– И что это?
– Девчонки за тем столиком будут пить соленый чай еще неделю, – вздохнула я.
– Как-то… мелковато, – фыркнул до того молчаливо наблюдавший Щиц.
– А что, мне им головы поотрывать? Если ты не заметил, мне даже для этого пришлось просить Бонни о помощи. Я тут первый год учусь, знаешь ли.
Я нахмурилась. Меня и без того раздражало, что я не могу сделать все сама, а тут еще и Щиц… У него никогда не было особого такта.
Он только спросил насмешливо:
– Откуда такая агрессия?
– Только я имею право судачить о тетеньке, – надулась я, – вот и все. Это моя тетенька, а не их. И то, что она на кого-то наорала… Вранье, вранье! Она только на меня орет. Я ж ее семья.
Бонни горестно вздохнула.
Щиц же улыбнулся половиной рта. Не люблю, когда он так делает, у него все лицо перекашивается. И вообще, выпендрежник, улыбался бы полностью, если считает, что это смешно, терпеть не могу полумеры.
– Звучит так, как будто ты ее ревнуешь.
– Нет.
– И скучаешь…
– Да нет же!
– Ну-ну, – Щиц примирительно поднял руки, – конечно.
– Именно.
– Почему бы тебе с ней не встретиться? – встряла Бонни. – Тебе же явно есть, о чем с ней поговорить. Может, в отличие от Онни…
Я скривилась.
– Она никогда не относилась к моим жалобам всерьез, знаешь ли. Бабушку она просто боготворит.
Бонни покачала головой. Каркара на ее плече тоже покачала головой.
Есть такие шенские куколки, которые качают головой туда-сюда целую вечность, если их задеть, вот сейчас Бонни с Каркарой мне их напоминали.
– У! Что за гадость?! – донеслось с соседнего столика.
– Я бы на вашем месте уже убегал, – тактично заметил Щиц, – они быстро поймут, кто эта таинственная мстительница.
– Прикрой нас, – кивнула я, и мы с Бонни устремились к выходу.
Больше Бонни разговора о тетеньке и семейной поддержке в тот день не заводила. Я и сама смогла додуматься.
Нет, не поговорить, конечно.
Мне просто… было очень любопытно, кто или что мог вывести мою тетеньку из себя. Даже мне это редко удавалось.
И я подумала, что если прослежу за ней…
Если я за ней прослежу…
Просто… пригляжу. По-родственному.
Бонни я ничего не сказала. Не хотела, чтобы она решила, что права и мне не хватает тетенькиного общества или вроде того. И чтобы она сочувственно вздыхала. И обсуждать это не хотела. В конце концов, это же моя личная тетенька и мое личное дело, зачем мне еще и этим с ней делиться?
Так что я наконец прислушалась к сплетням. Было бы глупо следить за тетенькой целыми днями, да и возможности у меня такой не было, куда интереснее было бы вычислить время и место.
Хотя получалось у меня не очень.
И отделываться от Щица было все сложнее… Я понимала, что если он узнает, то точно сделает это свое выражение лица… Ну, это. Половину улыбки. И смех, и слезы. Боже, что она творит. Я его имею в виду.
Но, в конце концов, мне улыбнулась удача.
Хотя… тут как посмотреть. Думаю, это была только половина улыбки.

Глава 17

Иногда я делаю глупости. Например, ошиваюсь около гуманитарного корпуса, надеясь поймать тетеньку на горячем.
К счастью, я достаточно рано усвоила такое понятие, как «эффективность», и, так как этот вариант требовал значительных усилий, но так ничего мне и не дал, хотя я и потратила на это целую неделю, я, наконец, потрудилась включить голову.
Слухи разрастались, в них прибавлялось подробностей: судя по всему, таинственного наглеца видели в академии не раз и даже не два.
Я немного пораскинула мозгами и наконец решилась обратиться за помощью к той, что знала все и еще больше.
К Марке.
Эта девчонка плела свою информационную сеть, как сбрендившая паучиха. Несмотря на всю мою к ней нелюбовь, я не могла не признать ее осведомленность. Но я отлично понимала, что нельзя подойти к ней с пустыми руками. Как всегда говорил папенька, враги всегда очень дорого обходятся, потому и сделку с ними надо подготовить так, чтобы ни у одной из сторон не было никакой возможности взбрыкнуть в процессе.
Люди, связанные сделкой, становятся партнерами – все еще близко к врагам, но у них уже есть некие общие цели, что снижает риски.
Я понятия не имела, что ей предложить, и уж точно не собиралась спрашивать у нее самой. Так что да – я потратила целый выходной на то, чтобы перерыть библиотечный архив в поисках заметок о Талавинне вообще и о Маркарет в частности. Не так уж и сложно, если подумать: я примерно знала ее возраст, а значит, как минимум должна была найти ее имя в списке дебютанток прошлого или позапрошлого года. Бал дебютанток в любом городе проходил на первой неделе весны, когда еще достаточно холодно, чтобы девушки не изгваздали случайно платья в грязи, но уже припекает солнышко, и вот-вот расцветут цветочки… ну и прочий символизм. Мне это было на руку, потому что здорово уменьшало кипу газет, которые мне нужно было просмотреть… Казалось бы, плевое дело, и я хотя бы узнала, откуда Маркарет родом…
Но я ее не нашла.
Нет, Талавинне-то там было достаточно. И в «Столичном Вестнике» была парочка, и в «Гласе Алькотты», и в «Вестях Тамана», в «Оке Анаксимены» обнаружилась целая гроздь, да и вообще, если бы я ела по булочке каждый раз, когда с разочарованием обнаруживала, что и эта Талавинне никак не Маркарет, к вечеру я бы и сама превратилась в огромную булку.
Вариантов было несколько: либо Маркарет проторчала на первом году обучения несколько лет, либо наврала всем про свой род, либо, как и всякая разумная юная ведьма, взяла псевдоним. Впрочем, вряд ли человек, с такой гордостью несущий свое имя, стал бы брать псевдоним. Маркарет всегда старалась показать, что она настолько сильна, что ей нечего бояться. Узнай кто-то, что она скрывает настоящее имя – и это был бы такой удар по ее имиджу, который испортил бы ей жизнь в академии на долгие годы.
Хотя она была из ведьминской семьи и всячески это подчеркивала; я слышала, в таких семьях принято давать два имени: одно настоящее, другое запасное. В отличие от псевдонима, который лепился наспех, как у меня, такое имя звучало солидно, и могло без риска использоваться на протяжении всей жизни.
Так что я все-таки искала в газетах Маркарет или хотя бы нечто похожее.
И еще вариант: ее семья обнищала настолько, что даже не могла позволить дочери дебют.
Вообще-то последнее сначала показалось мне крайне маловероятным. Как раз обнищавшие аристократы из кожи вывернутся, чтобы пристроить дочку и таким образом поправить свое положение. Они скорее последнюю серебряную ложку продадут, чем сэкономят на белом платье дебютантки, потому что дебют – это пропуск на последующие балы, которые, в свою очередь, являются очень важной ступенькой к выгодному замужеству.
Ничто так не поправит положение обнищавшего аристократа, как вовремя и удачно выданная замуж дочь.
И уже отметя этот вариант, я вдруг подумала, что в чем-то мы с Маркой можем быть похожи.
Так же, как меня тетенька, как я теперь понимала, до последнего надеялась пристроить в академию, каждый раз переводя разговор на другие темы, стоило папеньке задуматься об укреплении связи с каким-нибудь из его многочисленных партнеров с не менее многочисленными сыновьями, так же и Марку могли изначально готовить к роли ведьмы.
В конце концов, от монастыря академия отличается только тем, что по ее окончании у Марки будет возможность самой зарабатывать.
Мы с Маркой невзлюбили друг друга с первого взгляда. Бедные и родовитые не любят богатых; я же рядом с кем-то действительно древнего рода всегда очень остро ощущаю, насколько нелепо сидит на мне купленный папенькой титул.
Я его настолько стыжусь, что никогда не упоминаю всуе: король его придумал, только чтобы пополнить казну за счет уязвленного купеческого самолюбия, и обладание им хоть и говорит о том, что у твоей семьи очень много денег, но при этом еще и бесстыдно свидетельствует о том, что у нас очень мало… даже не знаю… гордости?
Мы с Маркой примерно равны по силе – не магической, а характеров: Марка привыкла, что ей подчиняются, я же подчиняться не привыкла. Меня вполне устраивала та изоляция, которую она мне устроила, ее же бесило, что она не может до меня добраться. Если бы в нашем противостоянии кто-нибудь вел счет, то это была бы глухая ничья.
Проще говоря, мы топтались на месте, и это мне начинало надоедать.
Показать Марке, что меня волнуют слухи, казалось мне огромной глупостью. Я была почти уверена, что она с ликованием вцепится в это мое слабое место.
Но в этом риске я вдруг увидела проблеск возможности: если мы с Маркарет и правда похожи, если наши семьи без особых сожалений бросили нас прямо в пасть академии, ожидая, что выплюнет это чудище кого-то получше нас-старых, то нельзя бы это повернуть к обоюдной выгоде? У нас обеих есть слабые места, но мы старательно корчим друг перед другом дев с железной кожей.
Ну и, если не получится, я всегда успею перейти в наступление. Отсутствие дебюта – отличный компромат, если речь идет о родовитой девушке. Я на всякий случай перепроверила на два года больше, чем было действительно нужно; ничего.
Конечно в том, чтобы поливать друг друга гадостями, можно найти некое извращенное удовольствие, но… На самом деле я от этого устала.
И надеялась, что устала не только я.
С самого первого дня нашего знакомства мы сцепились языками. Но я, кажется, все же нашла повод поискать общий язык. Или предлог.
Иногда это одно и то же.

К Марке я Бонни не взяла.
Не потому что я ее стыдилась или вроде того; просто не хотела, чтобы ее случайно задело осколками тех пушечных ядер, что Марка захочет метнуть в меня.
К тому же, честно говоря, со всеми этими расследованиями и учебой мы с Бонни немного отдалились друг от друга. У нас было все больше разных курсов, часто мы возвращались в разное время и такие уставшие, что сил хватало только обменяться парой слов и лечь спать.
Ну и… мне бы пришлось объяснять, зачем мне мириться с Маркой, а значит – рассказать, что мне все-таки интересно, что за слухи гуляют о тетеньке, а тогда об этом узнает Щиц и, может быть, даже Элий – Бонни с ним общалась, я видела их как-то раз вместе после нашей с Элием ссоры.
Не то чтобы Бонни не умела хранить секреты… просто я никак не могла научиться доверять людям полностью.
Не знаю, плохо это или хорошо – у меня совсем недавно появилась первая настоящая подруга, но почему-то никто не дал мне по ней руководства, что, как я считаю, говорит о возмутительно плохом сервисе, и очень жаль, что никто не может обязать Господа рассматривать все поступающие жалобы.
Поэтому к Марке я пошла одна.
Ну, то есть не совсем «пошла». У нас был урок рисования, на который Бонни не ходила с тех самых пор, как преподавательница приняла ее козу за бревно, и на нем я решительно поставила свой мольберт рядом с мольбертом Марки.
Надо сказать, Марка рисует великолепно. Рядом с ее рисунками моя мазня выглядит… ну, пожалуй, на все те три урока, что выдержала та гувернантка, которую мой папенька выписал, чтобы меня научить рисовать.
На первом я научилась рисовать яблоки, к третьему поняла, что блик – это важно. В общем, рисую я еще хуже Бонни, но, к счастью, это не обязательный курс. Я его взяла, чтобы, пока погода еще позволяет, дышать свежим воздухом и делать домашку по всякой скукотище, которую в комнате делать решительно невозможно.
Если честно, я даже немного помедлила с разговором, потому что увлеклась наблюдением за разлапистой елкой, обретавшей объем под Маркиной кистью. Даже придвинулась поближе. Марка тоже елкой увлеклась настолько, что даже не заметила моего маневра с мольбертом.
Но потом она случайно задела локтем белила, и, вот поганый характер, краска из баночки выплеснулась прямо мне на платье.
Я не заорала.
У меня-то есть Щиц. Щиц вполне способен справиться с белилами на платье. Не отстирает, так в котле поколдует. Это ж не шенский шелк, а дурацкая шерстяная форма академии, чего тут вопить?
Но хотелось.
Очень хотелось.
Но я пришла с миром. Поэтому я старательно думала о том, какой Щиц искусный прач. Прачка. Стиральщик.
Марка покосилась на мое платье, а потом подняла глаза на меня. Вот пока она меня не увидела, готова была извиниться; но стоило ей заприметить мою рыжую косу, у нее вдруг раз! И лицо скукожилось в обычное кисловато-пренебрежительное выражение.
– Что ты тут делаешь? – спросила она, тщательно процеживая слова.
– Щиц отлично стирает вещи, – брякнула я.
Мы немного помолчали. Марка вертела в пальцах кисть.
– Передник надевать надо, – буркнула она.
– Ну, я тут не рисую, а домашку делаю, – сказала я и с удивлением поняла, что, кажется, оправдываюсь.
Вот он, искренний аристократизм – обляпать, а потом заставить чувствовать себя виноватой!
Но я усилием воли подавила мигом вспыхнувшее раздражение.
– Бог с ним, с платьем, – поспешно добавила я, – у меня нет проблем с новыми платьями. На мой дебют папенька заказал десять платьев у десяти разных модисток, в том числе и в столице, а я выбирала.
Я была в растрепанный чувствах, поэтому действовала так грубо.
– И?.. – спросила Марка, уже даже не пренебрежительно, а зло.
– А у тебя был дебют, Маркарет?
– Я ходила в платье, которое досталось моей маме от ее бабушки, а той…
– Прости, меня не учили, как на это реагировать: я должна восхититься древностью твоих корней или сочувственно спросить, не расползлось ли это старье во время танца? – не удержалась я. – Хотя если бы расползлось, то это был такой скандал, что тебя бы упомянули в газетах, люблю, знаешь ли, на досуге почитать колонку дебютанток…
– Оно и видно, что кроме этой колонки ты ничего не читаешь, – фыркнула Марка и отвернулась к мольберту.
По отчаянно прямой спине и закаменевшим плечам я поняла: попала.
Впрочем, никакой радости мне это не принесло.
– Слушай, Марка… Маркарет. Я не… как-то само вырвалось, – сказала ее затылку, – ты начала первая, и я хотела бы это прекратить, понимаешь?
– Нет.
– Ну хоть завидуй молча! – рявкнула я шепотом. – Тетеньку-то зачем в это втягивать?
– Тайе Акату Дезовски? Кто бы мог подумать, что вы родственники. Точно не я, газетами не увлекаюсь, – фыркнула Марка и соизволила ко мне полуобернуться.
Я скривилась.
– Слушай, давай так: я могу купить тебе это дурацкое белое платье, и перчатки, и вот это вот все. Под солнцеворот я все равно поеду организовывать бал. Будет у тебя все красивое, может, даже жених. А ты закончишь вот это вот все.
– Что же я должна закончить?
Марка обернулась ко мне, поджала губы, посмотрела сердито.
– Что именно ты хочешь у меня купить, купчиха?
Я закатила глаза, глубоко вдохнула и выдохнула.
– Пойми, пожалуйста: это все, что я умею. Покупать. Я понятия не имею, что еще могу сделать. Если тебе кажется, что это оскорбительно или дешево, или оскорбительно дешево, так и скажи, и назначь свою цену.
– Я до такого…
– …не опускаешься?
Зато сплетни плодить – очень благородно, все по заветам предков. Я чуть не плюнула: пусть сидит себе в своей святой бедности и донашивает платья за прабабушкой.
– Тебе не понять.
Захотелось встать и уйти. Но я не могла. Это был бы проигрыш.
– Но в отличие от тебя, я хотя бы пытаюсь. Все, что мне нужно – чтобы меня никто не трогал.
– Да кто тебя трогает-то!
– А тетенька?
– А нечего встречаться с каким-то мальчишкой втихаря!
– А что, каждый ученик соседской школы – потенциальный любовник?
– А что мне им, рот заткнуть?
– Либо им заткнешь, либо я открою, – зашипела я, – я, знаешь ли, тоже и корни помню, и родню в обиду не дам.
– Ой, да ладно тебе. Все в стиле вашей семейки: что по тебе какой-то разнорабочий сохнет, что по тетке твоей. Сердцеедки – что такого?
Я скрипнула зубами.
– У меня тоже есть право беречь репутацию.
– Так береги честь! – встряла подоспевшая на помощь Марке подружка.
И откуда только явилась, как посмела сунуться! Хотела задеть меня, а вместо этого подыграла мне. А нечего в подруги дур подбирать: хоть и сияешь на их фоне, но зато как они могут подвести из самых лучших побуждений!
– Вот это было дешево, – покачала головой я, – очень дешево, Маркарет.
Та посмотрела на подружку – это была та, которая любимая, рыжеватая и какая-то лицом вся опухшая, так посмотрела… Впервые вижу, чтобы кто-то с таким свистом вылетал из любимых подружек. Просто фьюить! И вся как-то скукожилась под этим взглядом, отступила, исчезла за своим мольбертом.
От нас начали отодвигаться.
То, что сказала подружка Маркарет, было оскорблением, это было куда хуже вылитых на подол белил. И я, и Марка пылали гневом, хоть и по разным причинам, – а никто не хочет находиться рядом с двумя разъяренными ведьмами, даже другие ведьмы.
– Мне все больше кажется, что мне не стоит об этом волноваться больше: с такими подругами ты и сама превратишься в никому не интересную сплетницу, – фыркнула я, – а потом и в старую деву.
– Ты так зациклена на свадьбе, – сладенько протянула Марка, – интересно, почему твой любящий отец не нашел, куда тебя пристроить.
– Меня пристроили в академию, как и тебя, – пожала плечами я, – возможно, для папеньки что-то значит слово «образование».
Марка хотела было что-то сказать, но только открыла рот и тут же закрыла.
Кажется, до ее изящных извилин наконец дошло, что она в заведомо проигрышном положении, и этот раунд за мной.
В следующий раз она будет действовать тоньше, но в этот я заслужила приз.
– Мы в одной лодке, Маркарет, –  вкрадчиво сказала я, – давай не будем ее лишний раз раскачивать!
– Елания,  хватит делать из меня какого-то монстра. Я не распускала слухов, они сами… если бы они стали чуть осторожнее, я уверена, слухи бы сразу прекратились – хотя я совершенно ничего об этом и не знаю.
– И когда, по-твоему, тетенька встречается с ее юным и прекрасным любовником?
– Каждый девятый день в беседке, которая в кустах сирени, – ответила Марка не задумываясь. – За гуманитарным зданием.
– А сейчас какой?
– Восьмой.
– Вечер или утро?
– После обеда.
– Уверяю тебя, они станут осторожнее.
– Тогда и слухи прекратятся.
Я встала.
– Я пришлю тебе приглашение. Не знаю, захочешь ли ты съездить в мою дыру, но это отличное занятие, лучше, чем сидеть дома все каникулы… Если, конечно, ты поедешь домой на каникулах.
– Я не приму.
– Не принимай. Я пришлю тебе его из вежливости.
Зря я не удержалась. После такого – может и принять. Из вредности. Надо было уверять ее, как я хочу ее там увидеть.
Впрочем, если бы я все-таки смогла ее подкупить, смогла бы купить себе немножко покоя. Было бы замечательно.
Жаль, что совсем прекратить эту войну не получится. Слишком уж мы друг другу завидуем.
Онни поджала губы.
Иногда проскальзывали в ней черты моей тетеньки – или это общие черты для всех старых учительниц и преподавательниц?
Вот сейчас она поджала губы, глядя на стопку исчерканных контрольных. Лицо ее все как-то заострилось, стало строже. Кажется, даже подбородок появился.
Я попалась под горячую руку – она сегодня весь день такая, я ее утром на математике видела, – но… как-то это не слишком обнадеживало.
– Эля, мне пришлось их перепроверять, – сказала она раздраженно, – что с-с тобой тво-ритс-ся?
А что такого? Ну не успела я их на рисовании проверить, как обычно делала… ей за это, вообще-то, жалованье платят!
– Простите, тайе Онни.
Она вздохнула.
– Мне кажется, тебе больше не интересно у меня учиться.
– Почему не интересно? – встревожилась я. – Очень даже интересно!
И даже не кривила душой: мне нравились уроки Онни. И так как на них пока совершенно не приходилось колдовать, это было почти единственное место, где я не чувствовала себя бездарностью, способной худо-бедно осилить только чтение учебника.
Сама Онни мне не очень нравилась как личность, но преподавателей не выбирают – у них берут то, что они дают. А Онни давала много.
Онни смотрела на меня не моргая, минут пять. Потом вдруг сказала:
– Ладно, поверю. Но тебе стоит предупреждать, если ты по каким-то причинам не можешь справиться с моим заданием… или поручением. А не сдавать сделанное наспех и абы как. Так ты не помогаешь – просто у меня появляется в два раза больше работы, чем было.
Она скрестила на груди пухленькие ручки.
Я кивнула.
Она ждала, чуть наклонив голову к плечу. Не знаю даже, откуда ко мне в голову пришла мысль, что она вслушивается в суматошный стук моего сердца.
Я сказала, потому что именно этого она от меня и ждала:
– Завтра не могу. Извините.
Я должна была узнать, что творится с тетенькой! И не могла ждать еще десять дней до следующей встречи. Пусть Онни и рассердится, но не съест же она меня.
– Вот как? – переспросила Онни. – Как жаль, как жаль. А ведь как раз завтра хотела начать преподавать тебе основы взаимодействия с проклятиями. Я как раз дала тебе необходимую базу…
Я без труда поняла, к чему она клонит, но уточнила на всякий случай:
– То есть мне завтра нужно быть обязательно?
Онни села за стол, подперла голову рукой.
– Или у меня пропадет вс-сякое нас-строе-ние, – грустно сказала она, – и придется подождать мес-сячишко-другой. Но вы же не с-спе-шите? Тебе же нравится рас-сплачиваться магией с не с-самой лучш-шей прачкой?
Дело было не в магии.
Я привыкла к тому, что у меня ее нет.
У меня почти никогда не было магии. А каждый раз, когда вдруг появлялась, это никогда не приводило ни к чему хорошему.
Банка с медными монетками, которой Бонни разбила окно, могла бы помочь – я чувствовала, что этот подарок от лесного дедушки как-то связан с бабушкой, а значит, должен помочь. Я ведь все-таки собрала стекло тогда.
Она стояла у меня на столе и так и манила с ней разобраться. Так и манила. Банка бы шептала мне на ухо всякие соблазнительные словечки, будь у нее губы, клянусь.
Только вот чем за это придется расплачиваться? Как она вообще действует?
Я боялась того дня, когда магия у меня появится. Для меня Щиц был удачным приобретением: у меня было ровно столько магии, чтобы меня не могли выгнать из академии, и ее не хватало на что-нибудь серьезное.
И даже мой вечный позор на всяких магических предметах меня беспокоил меньше, чем мое умение убить и без того дохлую ворону парой зернышек собственноручно приготовленного риса.
Нет, мне как раз очень удобно было иметь в фамильярах прачку, которая еще и забирает у меня ненужную магию.
Но…
Щиц стал мне другом, и я видела, как неудобно ему, и это перечеркивало все плюсы.
Но объяснять это Онни? Увольте. Пусть думает обо мне в меру своей испорченности.
– Я спешу. Но мне нужно завтра…
– Значит, тебе не нужно рассколдовывать Щица, – кивнула Онни.
На зеленой столешнице – отделка под малахит, дешевый шик, папенькин знакомый делает в Тамане, мы как-то раз ездили к нему горы посмотреть, водички попить, пару контрактиков подписать, – среди бумаг стояла тяжелая литая чернильница. Вдруг захотелось взять ее и опустить на голову Онни с размаху.
Я испугалась вдруг.
Не за себя.
Себя.
Что-то темное вдруг поднялось с самого дна моей души, когда я увидела эту чернильницу. И вряд ли чернильница была каким-то артефактом или вроде того – скорее, это самое темное давно хотело подняться и нашло повод.
Я ущипнула себя за руку, чтобы запихнуть эту пакость обратно. С опаской посмотрела на Онни: она все еще мне не нравилась, но и голову ей расшибить больше не хотелось.
– Мне нужно расколдовать Щица, – сдалась я, – приду завтра с утра…
– У меня есть время после обеда.
– Приду завтра после обеда.
– Ладненько, – пропела Онни.
Я думала целый вечер. Мне нужно было увидеться с тетенькой! Обязательно! И все выяснить!
Но и Онни, она…
Она как будто знала, что мне позарез завтра нужно будет после обеда оказаться у беседки с сиренью, а не у нее в кабинете.
Ну не раздвоиться же…
Хотя…
А это идея.

Глава 18

В это злополучное утро… хотя какое утро, уже давным-давно был день. В общем, тогда я спросила у Бонни, кое-что припомнив:
– А почему ты сказала, что Хранитель Леса – лесной дух?
Время тянулось томительно медленно, руки затекли, и мне было скучно, потому что смотреть на то, что творится, мне не хотелось. А Бонни все равно ничем не была занята, только делала вид, что читает мои конспекты, а на самом деле просто валялась на кровати и косилась в нашу с котлом сторону.
– Потому что это был лесной дух, – Бонни перевернулась на бок.
– Как волшебное существо, оберегающее местный лес? – удивилась я.
На волшебное существо дедушка Жешек никак не тянул. Не с его морщинистой индюшачьей шеей и гнилыми зубами. Разве что на какое-нибудь балаганное чудище, вроде той мартышки с рыбьим хвостом, пришитым гнилыми нитками, которую ушлый циркач пытался втюхать папеньке как русалку…
– Как призрак, который перешел на здоровое питание, – поправила Бонни, – энергия Леса, вместо энергии страха и страданий живых – и он уже не злой дух, а дух природы. Очень просто.
Я пожала плечами. Для человека, который вот совершенно никак не хотел соприкасаться с некромантией, Бонни в последнее время разузнала про призраков слишком уж много. Знала бы я, что беспокойство за меня может внушить ей такую страсть к нелюбимым предметам, наплела бы, что бабушка разговаривает со мной исключительно на хашасса.
– Это вы про кого? – переспросил Щиц, и я дернулась, заслышав собственный голос. Измененный, как будто со стороны… но я его узнала. Вот как я звучу для других… Слишком тонкий.
– Ты сиди, сиди в котле, не высовывайся, – буркнула я, – какая тебе разница?
– А ты держи зеркало ровнее, – огрызнулся Щиц, – и все-таки?
– Как я тебе ровнее буду держать, если ты запретил смотреть?! Вывел меня из леса один дедок как-то раз, – пояснила я, – потом с Бонни он же пообщался. Жешк… Жашек…
– Дед Жешек, крепкого ему здоровья, – поправил Щиц.
Я попыталась аккуратно шевельнуть затекшим запястьем и неловко дернулась, зеркало опасно тренькнуло, ударившись краем о край котла.
– Зачем здоровье мертвецу? – удивилась Бонни. – Да дай ты мне зеркало, Эль, у тебя руки дрожат!
– Потому что он – как я! Сама посмотри!
– Говорил же, отвернись!
– Вот Бонни бы и просил!
– Мне натура нужна была.
– Ну, похож. – Бонни оттеснила меня от котла и отобрала зеркало. – А ты, Эль, приляг лучше. Тебе ж сейчас будет плохо.
– Не будет.
– Будет.
– Не будет! Я полна сил!
– Ровно до тех пор, пока он в котле, – строго ответила Бонни, и я все-таки легла на кровать, признавая ее правоту. Разве что руки на груди не скрестила, я ж не спящая красавица, и мы не в основание королевства тут играем.
– Эль, не забудь спросить у твоего отца, что это конкретно за сплав, – добавил Щиц и высунул на мгновение порыжевшую голову, – и не думай разменять это на курсовую!
– Заберу секрет изолирующего чугуна в могилу, – парировала я, – долго еще? Обеденный перерыв кончается, а мне надо подойти к тетеньке как бы случайно…
– Готово, – сказал Щиц и вылез, опираясь Бонни на плечо.
– Встаньте рядом, я вас сравню, – скомандовала Бонни.
Щиц протянул мне руку, чтобы помочь встать.
Мою пухлую белую руку с родинкой на мизинце, и двумя на четвертом пальце, и еще одной на кончике большого пальца… а вот эту на запястье я и сама у себя не помнила, но она и правда оказалась там же.
А вот на ощупь были знакомые мозолистые и сильные пальцы. Рука ощущалась куда больше и сильнее, чем виделась.
Щиц легко удержал меня, когда я покачнулась: ожидаемо закружилась голова, но это быстро прошло. А вот легкая тошнота осталась, во рту стал знакомый противный кисловатый привкус, но на это я в последнее время научилась внимания не обращать. Не знаю, моя ли магия или его, то общее недоразумение, что мы кое-как делили на наши нужды, быстро вновь пришло в равновесие. Щиц научился балансировать, когда понял, в чем проблема. Он вообще очень быстро обучался.
Я бы никогда на такое не согласилась. Это была идея Щица. Я, конечно, тоже подумала об этом, но ни словом не заикнулась: понимала, слишком уж опасно.
Как только он узнал о том, перед каким нелегким выбором поставила меня Онни, тут же предложил замаскироваться и пойти вместо меня. Причем я-то в самых смелых своих фантазиях думала замаскировать Бонни; он же предложил себя.
Хотя, казалось бы, он и так был под заклятьем, изменяющим облик, и накладывать поверх этого еще и иллюзию было чистой воды головотяпством. Хоть я и мало что смыслила в магии, но сложность задачи была очевидна.
Но Щица, по-видимому, привлекла именно сложность задачки. Он загорелся, как мальчишка, которого поманили леденцом на палочке. Мы с Бонни правда пытались доказать ему, что это гиблое дело, но он прямо-таки рвался в добровольцы проводить на себе испытания… и мы сдались.
И вот, по очереди подержали зеркало, пока он лепил мой светлый образ с натуры, что делало нас с Бонни соучастницами, но мне хотя бы теперь было не так стыдно.
К тому же я подозревала, что в этом Щиц с Онни похожи: сложные задачки одинаково горячат им кровь. Блаженные от науки… или от искусства? То, что делал Щиц, я бы назвала искусством, тогда как Онни предпочитала науку, хоть и временами зрелищную. В любом случае они оба были одержимы сходной болезнью, и, пусть я и не верила, что Щицу удастся провернуть свою затею и не попасться, я надеялась, что Онни его простит, если сочтет его решение интересным. А то, что Щиц придумал какое-то интересное решение, чтобы вместо уродливого горбуна все могли лицезреть моего двойника, столь же прекрасного, как и оригинал, я не сомневалась.
– Как две капли, – восхищенно воскликнула Бонни, – вот это да.
– Я иду учиться, а ты – выяснять отношения с семьей, – еще раз подтвердил Щиц.
– Ну да, наоборот не получится, что происходит с тетенькой, я должна увидеть лично, – кивнула я, – но тетеньку ведь можно и отложить… Она так-то взрослая, тетенька-то, чего мне мешаться… Может, все-таки оно того не…
– Стоит, – на моем лице показалась знакомая половина улыбки, – еще как стоит. Твоя тетенька нужна тебе, а мне – моя учеба, так что мы честно поделили.
Ох, надеюсь, Онни в случае чего оценит хотя бы этот кураж. Потому что я вот уже жалела, что рассказала друзьям о своих затруднениях.
Даже Бонни, казалось, не понимала опасности. Витала где-то в своих мыслях. А только моими силами раздухарившегося Щица было уже не удержать.
Я не знала, сколько зим он колол дрова для печей академии и сколько лет провел, строя то баню, то столовую, то очередной корпус; но я видела, что он так давно не занимался любимым делом, что готов был на все, лишь бы хоть на секунду к нему вновь приобщиться. И отговаривать его сейчас было, как выдергивать из рук вчера завязавшего курильщика трубку – бесполезно.
Он создал мою совершенную копию, примерил ее на себя, и мой облик сел на него, как ладно скроенный костюм. Даже лучше: ни один портной, даже самый-самый дорогой и лучший, не изучал еще меня так тщательно.
Было что-то… до жути смущающее в том, что Щиц, оказывается, помнит меня до последней родинки и складочки кожи на руке. И не помогало даже то, что я была уверена: пожелай он, и с такой же точностью он создал бы облик Бонни или даже Элия. Видеть себя саму рядом и знать, что это вовсе не я…
Странные ощущения. Смешанные чувства.
– Ну, эм, тебе не стоит так улыбаться, – зачем-то брякнула я, – потому что это ты так улыбаешься, а я так не улыбаюсь.
Щиц тут же исказил «мое лицо» в капризной гримаске: надул губы, презрительно сощурил глаза. Вздернул подбородок…
– Так лучше? – протянул он.
Я скривилась.
– Ну, ты сам на это пошел, – сказала я раздраженно и вышла, хлопнув дверью.
И вовсе я не корчу такие противные рожи. Или корчу? Дурацкое из Щица получилось зеркало, кривое, как его спина.

Я сидела на дереве.
Злость на Щица превращала меня в человека неблагоразумного. Точнее я надеялась, что это все злость на Щица, потому что надо же мне было это умопомрачение хоть на что-то списать.
До этого я никогда не лазила по деревьям.
То есть не то чтобы совсем никогда… один раз залезла. В детстве. Мне тогда и было-то лет шесть.
На самый-самый верх.
Я помню, что было невероятно высоко и захватывающе. И шумели листья, и яблоня мне будто что-то говорила, и я обняла шершавый ствол… и папенька вышел в сад, и я помахала ему рукой, и даже окликнула: я гордилась тем, что смогла залезть на самые верхние ветви. Я чувствовала себя такой ловкой и сильной…
Папенька срубил этот сад. Сейчас на его месте цветочное поле. Не знаю, какое, мы больше не ездим в тот летний домик.
Сначала он устроил форменное безобразие с лестницами, нянюшками и садовниками, не позволяя мне слезть самостоятельно, а потом, когда меня, ревущую от обиды, оскорбленную до глубины души этой папенькиной верой в мою беспомощность, все-таки оторвал от ствола дюжий садовник, несколько недель надо мной трясся, как будто я умудрилась все-таки сверзиться с дерева и сломать шею, и теперь умираю, а он провожает меня в последний путь.
Меня завалили сладким, платьями, блестяшками и всем, чего только могла бы пожелать шестилетняя девочка, если бы до этого ее и без того частенько не осыпали всем, чего она пожелает.
А мне этого не хотелось. И кусок торта в горло не лез. Не под жуткий стук топоров – там, за окном, умирал яблоневый сад, и я знала, что это моя вина.
Но я сделала вид, что я очень довольная и счастливая девочка, и ела по три куска торта, и играла в блестяшки, потому что того садовника, что все-таки смог спустить зареванную меня с дерева, тоже больше никогда не видела, и решила, что это тоже из-за меня и моего рева.
Тогда я впервые заметила, как легко пропадают люди, которые мне не нравятся или которые сделали мне что-то не то на глазах у папеньки. Служанка, которая уколола случайно меня булавкой, даже не до крови; нянюшка, которая заставляла доедать овощи…
Когда с садом было покончено, там не осталось даже пней.
Осознание моей власти вовсе не пьянило меня.
Но над тетенькой у меня никогда не было власти. Она заставляла меня есть овощи, учить уроки, выбирать приличные платья вместо красивых и ложиться спать вовремя. Она доводила меня до слез, но оставалась рядом, незыблемая и надежная, как скала.
И когда я увидела это замечательное удобное дерево с кучей сучьев и ветвей рядом с беседкой, я не смогла удержаться. Потому что знала, что если тетенька меня увидит, то, наверное, прогонит прочь, а если я залезу на дерево и спрячусь среди листьев, то хотя бы смогу ее немного послушать.
Я соскучилась.
Дело было вовсе не в том, что меня разозлило представление обо мне Щица, я просто соскучилась по тетеньке – но я с большим трудом призналась в этом даже самой себе.
Я все так же не посещала ее уроки и обходила по широкой дуге, потому что меня крепко обидело ее нежелание показывать, что мы знакомы.
– Здравствуйте, – вежливо сказали откуда-то с земли, – простите, прекрасная дева, вы не могли бы слезть с дуба?
– Разве это дуб? – удивилась я.
– Понятия не имею. Тут очень разные листья на ветках. Странное дерево.
– И правда, странное, – я вежливо поддержала беседу, – а погода сегодня просто замечательная.
Надо же. Обычно люди вверх не смотрят. Я-то думала, что хорошо спряталась. Надо было на волосы какой-нибудь платок накинуть, что ли… О! Хоть где-то пригодился бы форменный чепец академии! Только Бонни их на заплаты для форменных платьев пустила. Вот как впервые разодрала подол во время погони за каким-то сильно больным на голову раненым оленем, так и пустила.
И какое вообще дело обычному прохожему, где я сижу? Хм, а вот если у человека тайное свидание, то ему стоит разогнать всех свидетелей… Так что если я слезу, то увижу лицо коварного тетенькиного соблазнителя вблизи, а не вот так вот, между веток.
Тут я нервно хихикнула.
В представившейся перед моим внутренним взором сцене соблазнения тетеньки все было на месте: и развевающиеся занавески, и мощная фигура прекрасного мужчины, и даже обстановка подходила для фривольного будуара – мало ли, тетенька приехала к кому-то в гости; только вот тетенька, которую мое воображение отказывалось представлять в чем-либо ином, кроме ее глухой ночной рубашки с жестким накрахмаленным воротником под горло, вместо смущений и робких вздохов знакомо кривила лицо и читала бедняге какую-то нотацию.
– Слезай давай, – буркнул мужчина.
– Не умею, – брякнула я.
– Тьфу! Да тут…
– Здравствуйте, нэй. Здравствуйте, Е… Эля.
Имя «Эля», данное мне подругой, еще никогда так дико неуместно не слышалось. Я аж закашлялась. Если до «здравствуйте» тетенька еще выдерживала обычный свой холодный тон, то «Эля» получилось… теплым, что ли?
– Здравствуйте, тетенька.
Я легла на ветку животом и опустила голову вниз. Коса скользнула из-за спины и повисла веревочкой: если бы тетенька высоко-высоко подпрыгнула, она могла бы за нее дернуть.
– Эля, спускайтесь.
– Для этого мне нужна лестница и садовник, – сообщила я невинно.
– Да чем ты вообще здесь занимаешься?.. – наконец не выдержала тетенька, переходя на раздраженное «ты».
– Знакомлюсь с будущим дядей! – просияла я. – Дяденька, вас как зовут?
«Дядя» на вид был мой ровесник, не больше. Высокий, худой. Кареглазый и курносый: это я хорошо разглядела, потому что он задрал голову. Волосы русые, но темнее, чем у Щица.
И он улыбался. Очень знакомо улыбался.
Наполовину улыбался.
Это сходство я уловила сразу. Быть может, даже и не семейное: но теперь я знала, от кого у Щица эта дурная привычка.
А еще всякие мелкие привычные жесты – это самое что ни на есть настоящее и единственное, чему можно верить, если речь идет о Щицевом племени колдунов, которые легко и непринужденно могут превратиться в рыжую девицу, если подержать им зеркало.
– Каким еще дядей, Эля, что на тебя нашло? Нэй попросил меня разобрать с ним образование неправильных глаголов с «хенрк» в конце слога…
– Нэй кто?
– А?
– Тетенька, вы зовете его просто «нэй». Вашего ученика?
И я показала ему, как надо улыбаться. Широко, до ушей, обнажая весь верхний ряд зубов. Возможно, получилось немного плотоядно.
– Если верить слухам, – добавила я, – вы уже обвенчались. А меня чего не позвали?
– Может, перестанешь оповещать об этом всю округу с дерева? – зашипела тетенька. – Ты в своем уме вообще?
– А пусть дяденька колдун об округе позаботится. Вас, тетенька, не прошу, вы заботиться не умеете…
Тут тетенька пнула дерево. И еще раз пнула. И еще.
– Ты, ду-у-ура, – вдруг не выдержала она и уцепилась рукой за ветку, – вместо того, чтобы тихо и мирно учиться, – я думала, она эту ветку трясти будет, но она подтянулась и села на нее, как настоящая гимнастка в цирке, – полезла не в свое дело…
Тут я запаниковала, потому что выше были только очень тонкие ветки, и они бы меня не выдержали, снизу очень быстро приближалась тетенька, а летать я пока еще не научилась.
– Спуталась с какими-то, простите, нэй, – она послала учтивую улыбку вниз, «дяденьке», который, кажется, изо всех сил сдерживался, чтобы не засмеяться – видать, мое обескураженное лицо того заслуживало, – малолетними бездарями, – это она, видимо, про Бонни, – и нарушителями спокойствия, – а это Щиц, – притащила за собой бедного мальчика, – это вроде бы Элий, – а теперь устраиваешь скандал среди бела дня?! На дереве?!
И что возмущает ее больше?
Воспользовавшись тем, что тетенька временно была с другой стороны ствола, я решилась на крайние меры. Я повисла на ветке, держась двумя руками… А потом их разжала, с визгом полетев земле навстречу.
Руки я ободрала. В мягкой на вид траве оказалось полно всяких мелких камешков.
И, кажется, немного вывихнула запястье. По крайней мере, оно подозрительно хрустнуло.
Если бы я не решила в панике убежать, обошлась бы даже без ободранной коленки. А так я не очень удачно споткнулась, и прежде, чем «дяденька» успел отмереть после моего предыдущего внезапного падения и поймать меня за локоть, – хоть, к чести его сказать, он попытался, – полетела коленкой прямо на острый гравий ведущей к беседке дорожки.
Я не заревела.
Только сморгнула пару слезинок.
Тетенька оказалась рядом, как будто и не было ее внезапной эскапады с деревом, вся такая отглаженная, отутюженная, прямая и аккуратная, присела и потянула к себе мою ногу, как будто это ее личная нога, деловито повертела, рассматривая окровавленную дырищу на чулке.
– До свадьбы заживет, – резюмировала она, – давай, пойдем в беседку, я тебе ногу обработаю.
– Тетенька, а это очень знакомый тебе дяденька, да? – прошептала я. – Ты даже при слугах по деревьям не лазила…
А уж при мне тем более. Может, какой-то злобный оборотень тетеньку съел и занял ее место? Не поискать ли мне у нее большие зубки?
Очень хотелось хоть как-то оттянуть встречу с вон тем пузырьком темного стекла, в котором, как я отлично знала, находилась гадкая шипучая и, самое главное, ранкощипучая жидкость.
– Это такой же оболтус, как и ты, только постарше, нечего его стесняться, – отмахнулась тетенька, – что, правда слухи пошли?
– Ну да… Я… – это было сложнее, чем не заплакать, грохнувшись на гравий, – я беспокоилась.
От тетеньки знакомо пахло ее лекарством и немного непривычно – мелом. Я сама не ожидала, что полезу обниматься, но как-то… захотелось и все.
Тетенька, как и всегда, оттолкнула меня через несколько секунд. Я капризно выпятила губу, но покорно встала, похромав за ней в беседку.
Таинственный нэй пошел за нами. Не похоже, чтобы он много понял в этой короткой семейной сцене, но и растерянным не выглядел: скорее, от души веселился, глядя на мой позор.
Я, кстати, за эти несколько минут поняла про него целую кучу вещей. Вот первая и самая очевидная: они уже тысячу тысяч лет как с тетенькой знакомы. Возможно, он знал какую-то другую тетеньку, не мою, а помоложе, у которой глаза еще не до конца остыли, и теперь видел в настоящей ее останки.
А еще он как-то связан с Щицем, но это я сразу поняла. И он куда старше, чем хочет казаться.
– Дяденька, – сказала я, потому что не хотела смотреть, как жидкость польется на рану, и изо всех сил искала способы отвлечься, – а что вы с тетенькой обсуждали? Как забрать Щица домой? Я отдам, только расколдуйте и найдите мне кого-нибудь для стирки.
И вдруг услышала свой голос, будто со стороны. И мне он не понравился.
Рядом с тетенькой я будто вернулась… не в детство даже; во времена, когда я только закладывала фундамент для воздушного замка нашей с Элием совместной жизни. И вести вдруг себя стала почти так же.
Мой голос был… миленький. Кокетливый немного. Такой… Фальшивый.
Тут тетенька от души плеснула своей гадости мне на боевую рану. Я волевым усилием не завизжала и твердо решила, что больше в жизни не назову этого нэя «дяденька».
– Да, – серьезно сказал нэй, – вроде того. Я друг его отца.
– Отец за него беспокоится? – воспользовавшись тем, что тетенька наконец отпустила мою ногу, я фыркнула и выпрямилась на скамейке, уткнувшись в его лицо самым испытующим взглядом, на который была способна. – Он его бросил и уехал в Шень, разве нет? Никогда не поверю.
– Разумно, – кивнул дя… нэй, – уточню: некоторое время я заботился о… Щице. Как об ученике.
Я встала, подошла и ткнула нэя в кончик носа. Тетенька не стала меня удерживать: видимо, перед этим человеком она не видела никакого смысла блюсти приличия.
Я коснулась пальцем кожи, хотя до курносого носа ненастоящего лица еще не достала.
– Верю, – согласилась я, отдергивая палец.
Он, наверное, очень страшный на лицо тетенькин ровесник.
– Нэй Салатонне вместе со своим цирком некоторое время был вынужден держаться подальше от этой части страны, – холодно пояснила тетенька.
Я вспомнила злополучную мартышку с пришитым рыбьим хвостом – неужели тот самый Салатонне? Как тесен мир. Он ведь почти обвел папеньку вокруг пальца и даже разок был приглашен к нам на ужин… Я, правда, тогда приболела, так что своими глазами его не видела. Только мартышку. И нитки.
Трупик и без того был противный, самый, пожалуй, гадкий из всех экспонатов той кунсткамеры, но нитки… нитки меня возмутили. Если лжешь, так хоть старайся, а тут на виду прямо! Поход в палаточный «Мир чудес Салатонне» кончился для папеньки моей трехдневной истерикой, и он мудро решил, что не так уж и хочет собирать такого рода диковины, раз уж его дочь не готова их рядом с собой терпеть.
Мы не вели с циркачом никаких дел, но те, кто решил вести, оказались однажды очень недовольны. К сожалению, доблестные стражи порядка обнаружили на месте палаточного городка только пустое поле: похоже, циркач отлично чуял тот момент, когда пора было драпать со всех ног.
– И как ваша русалка? – поинтересовалась я из вежливости.
– Все так же собирает кассу, но уже для другого парня, – подмигнул циркач, – я решил оставить свое ремесло и личность, только Аката все никак не перестанет звать меня старым именем…
– Жулика надлежит звать именем жулика, – назидательно заметила тетенька.
– Признайся, ты просто никак не запомнишь новое, все же старость не радость, – Салатонне развел руками, – как бы то ни было, я все пытался добиться у твоей тети разрешения с тобой увидеться.
– И?..
– Ну, похоже, моего ученичка ты не обижаешь, – он пожал плечами.
– Обижаю, – буркнула я, – но случайно. И он меня обижает.
– Подружились, значит, – улыбнулся Салатонне, – передай ему, что если он захочет все бросить, я всегда готов преподать пару уроков бегового мастерства.
– А сами не хотите?
– Его не так просто найти, а на территории академии мне…
– …ему тут не стоит находиться, – перебила тетенька, – что не мешает ему мотать мне нервы. Но, раз пошли слухи, это пора прекращать.
Будьте добры, увольте меня с должности посредника.
Она вышла из беседки.
– Я догоню ее и переубежу, не волнуйся! – заверил меня Салатонне и бросился за ней.
Бегал он и вправду замечательно.
Я не очень поняла, почему это я тут должна волноваться, но уже привыкла к эксцентричности некоторых личностей, поэтому даже не стала уточнять.
Регулярные встречи тетеньки и Салатонне, о которых упоминала Марка, не слишком-то укладывались в рассказанную мне историю. Вряд ли дело только в Щице, но и всякие любовные глупости я отмела тут же. Видимо, есть у них и свои проблемы, но вряд ли со мной ими поделятся; впрочем, мне не было ровным счетом никакого дела до проблем Салатонне, я была уверена, что этот почти незнакомый человек отлично проживет и без моей помощи.
А вот то, что у меня не было возможности расспросить тетеньку про бабушку… не то чтобы я это планировала, но все-таки…
Я села, обняв коленки.
Наверное, зря я вообще чего-то ждала от встречи с тетенькой. Но так хотелось немного… тепла? Хотя…
…Она все еще таскает с собой этот дурацкий пузырек для моих коленок.

Глава 19

Я не засыпала.
Выглядело так, как будто я прикорнула, разморенная жарким, почти уже летним солнышком, но на деле всего-то успела бросить прощальный взгляд на мое обмякшее тело, прежде чем меня подхватило и потащило незнамо куда.
Лесами, полями, опять лесами… Я даже не успела испугаться, просто устроилась поудобнее – хотя эта часть меня явно не умела испытывать физического неудобства, но от некоторых телесных привычек так просто не избавиться, – и полетела туда, куда меня понесло.
Я понятия не имела, что это, зачем это, и стоит ли мне прощаться с жизнью, но не видела особого смысла пугаться прежде, чем окончательно погибну или хотя бы встречу кого-нибудь страшного или хотя бы опасного.
– Оп-па, – сказала Бонни, сидевшая посреди тщательно, но не слишком аккуратно нарисованной пентаграммы.
Я не удивилась, как будто знала, что так и будет. Нас учили, что магия несет отпечаток души своего владельца, и, видимо, я почуяла знакомую душу – хоть и поняла это, только ее увидев.
Меня тащило слишком стремительно, поэтому я не успела толком разглядеть домишко, в котором Бонни вдруг вздумалось испортить мелом пол, снаружи; изнутри же он представлял на диво жалкое зрелище.
Одна-единственная комната, печь, жалкое подобие кровати, на которой лежал полуразложившийся труп, покосившийся стол, гнилой пол, а по деревянным стенам вольготно разрослась какая-то черная плесень. Из маленького незастекленного окошка падал свет – ровно столько, чтобы с некоторой, весьма слабой, помощью черных коптящих свечей, понатыканных вокруг Бонни на первый взгляд в совершенно случайных местах кривоватого рисунка, осветить обстановку.
Труп, кстати, был мужской. Я узнала его по зубам, криво торчащим в провале открытого рта, и по когтям, красовавшимся на скрюченных смертной судорогой пальцах. Деда Жешека труп. Почти мумия: даже не пах вроде.
Хотя я не была уверена, что мое призрачное… душевное… что мое обоняние в бестелесном состоянии работает так же, как обычное, так что, возможно, мироздание просто избавило меня от необходимости познать запахи настоящего холостяцкого логова.
– Привет, Бонни, – сказала я, – ты не соблаговолишь мне объяснить, что происходит?
Я скрестила призрачные руки на груди и поджала губы, как поджимала моя тетенька, обнаружив, что опять заляпала платье. Хотелось быть хотя бы грозной и строгой, раз уж я не могу дать подруге хорошего леща за беспокойство.
Круг, в который Бонни вписала пентаграмму, ощущался стеной. Я в нее врезалась, прежде чем окончательно остановиться.
Я, кстати, почему-то думала, что в центре круга должна была оказаться я, а не Бонни. Что же, Бонни, видимо, решила иначе.
То ли в том было виновато освещение, то ли то, что я сейчас смотрела на мир не совсем глазами, а чем там духи смотрят на мир, но никогда еще Бонни не выглядела так внушительно. Не девчонка-сплетница, а настоящая ведьма; лицо как-то заострилось, спина выпрямилась, тени прибавляли ей лет десять, а мешки под глазами, которые она получила, пока готовилась к контрольной на прошлой неделе и от которых никак не могла избавиться, казались шенскими тенями, золотой за унцию. Даже собранные распущенными волосами во время путешествий по лесу жучки и веточки смотрелись на ней диковинными украшениями.
Или она для ритуала их распустила? В таком случае, не многовато ли у нее в голове мусора?
Ответом на мой вопрос с потолка на голову Бонни шлепнулся огроменный паук и замер еще одной заколкой.
– Я думала, что нашла локон твоей бабушки, – вздохнула та, – хотела ее призвать. А ты точно не она?
Паршивка, она будто вовсе и не удивилась, когда увидела мой бесплотный дух… а, нет, руки дрожат. И нос… и глаза стыдливо опущены в пол. Бонни испугалась, но очень не хотела этого показывать. Надеюсь, за меня, а не меня.
Я решила подыграть: скандал я ей и дома устрою, а здесь и сейчас мне нужна более или менее адекватная ведьма.
Я оглядела себя со всех сторон.
– Может, эта штука просто призвала ближайшего живого родственника, – предположила я наконец, – чтобы тот сообщил тебе, что стоило бы сначала посоветоваться со мной?
– Кто же знал, что у тебя душа в теле не держится! – нахмурила светлые брови Бонни. – В учебнике такое не писали.
– В учебнике?
– Вот, сама глянь, – Бонни подтолкнула ко мне какую-то книгу в стильной черной обложке. По полу, через меловые линии.
Конечно же она не догадалась ее сначала раскрыть.
Я взмахнула призрачными руками.
– И как я, по-твоему, должна…
…меня потащило обратно.
Кажется, книгой Бонни ухитрилась стереть кусок какого-то из полусотни коряво выписанных знаков.
– …его читать?
В тело меня прямо-таки втиснуло.
Вывод первый: когда у меня нет тела, я совсем не боюсь трупов. Но не удивлюсь, если дедушка-из-леса еще не раз приснится мне в кошмарах, потому что теперь меня замутило от одного воспоминания. Второй: Бонни зачем-то пошла в лес, искать Жешека, прихватив с собой книжку про некромантию, и настолько увлеклась, что даже умудрилась начертить вполне действующую пентаграмму, для чего требуются не самые простые для ее уровня владения математикой геометрические построения, и даже написать все необходимое на хашасса. Бонни – прирожденный некромант и большая молодец, и голова у нее, оказывается, светлая, когда дело касается интересующих ее вещей, и единственное, чего я не понимаю, так это, с чего ей вообще в голову пришло призывать мою бабушку вместо того, чтобы спокойно вернуться в академию и сообщить о теле деда Жешека, дабы дать бедняге упокоиться в земле.
Ну и третья мысль: возможно, она в опасности.
Если я что-то и усвоила после общения со своими почившими родственниками и их, как выяснилось, не менее мертвыми старыми знакомцами, так это то, что духи умерших жутко неприятные существа, если не уметь с ними обращаться. И даже если Бонни прирожденный некромант и вызубрила ту книжонку от корки до корки, ей все равно не стоило лезть туда одной. Если что-то случится, вряд ли ей поможет умение звать на помощь на языке белочек и зайчиков.
Я с грехом пополам встала, цепляясь за резную стенку беседки. Дух с трудом осваивался в теле, голова кружилась, в ушах стоял противный писк… но мне нужно было разыскать Щица – от меня одной в лесу мало толку, к тому же я понятия не имею, где находится та избушка.
И тут меня прошиб холодный пот.
Щиц у Онни!
И только господу ведомо, как на него могла повлиять моя отлучка из тела! Наша магия и так слиплась в один большой ком манной каши, не разберешь, где чья, и не воспользуешься толком, пока не посидишь в изолирующем котле – и то, подозреваю, я брала у Щица больше, чем он мог взять у меня; а тут меня рванули бесы знают куда.
Я представила, как моя личина сползает с Щица клочьями прямо у Онни на глазах, и меня прошиб холодный пот. Вот знала я, знала, что ничем хорошим это не кончится. А если у меня отберут фамильяра обратно в фонд академии за ужасное поведение? Я же всю жизнь буду думать, что надо было тогда стукнуть этого упрямца по башке чем-нибудь потяжелее во имя его же блага и никуда не пускать!
А Бонни, Бонни! Ну кто так делает! Почему у моих друзей так мало здравого смысла?!
Я бы начала биться головой об стену беседки и рвать на себе волосы, если бы за несколько секунд до этого на сползла на пол совершенно без сил.
Ноги были как ватные. И руки. И шея. Я вся была как одна большая набитая ватой кукла. Да уж, ранула на помощь, как же.
Мне бы кто помог.
Удивительно, как я успела привыкнуть, что Щиц или Бонни вечно оказываются рядом. Я перестала надеяться только на себя, расслабилась, решила, что все обойдется – и вот чем все кончилось. Хрупкий карточный домик, который мы с таким трудом пытались построить, все-таки развалится, и развалим мы его собственными руками. Уязвленное самолюбие Бонни – что еще могло толкнуть ее на такой дурацкий поступок? Щицева самоуверенность… и моя новая привычка совать нос в дела тех, кто всего-то попросил держаться от этих дел подальше, сложились в убийственную комбинацию.
Думаю, подобного рода уныние – это был какой-то побочный эффект ритуала Бонни. Раньше мне не было свойственно накрывать поминальный стол при первых признаках бед, которых еще могло и не случиться. Но я была так обессилена, что не могла даже толком пораскинуть мозгами: смотрела, как маленький смелый муравей пересекает бесконечность дощатого пола беседки, пока одна-единственная паническая мысль наворачивала в моей опустевшей черепушке круги, как встревоженная курица по двору.
– Хэй, девочка… – Салатонне присел рядом со мной на корточки, протянул руку и взял меня за подбородок.
Он изучал мое лицо мгновение или час – восприятие времени у меня тоже было ни к черту.
– Девочка… – растерянно повторил он, – ты чего?
Я сглотнула тягучую слюну.
– Тетеньку…
Он приложил холодные пальцы к моему лбу. Рука дрогнула: он уже не ожидал ответа.
– Позвать Акату?
– Не надо тетеньку…
Он даже знает ее настоящее имя… хотя его мог узнать любой желающий.
Испуганная курица в моей голове остановилась и заинтересованно склонила голову набок. А чего это дяденька желает от моей тетеньки?
– Уф, и получасу не прошло, – покачал головой Салатонне, – это же надо. На что это ты так потратилась?
– Не… я. – Я с большим трудом сгребла мысли в кучку, из которой с еще большим трудом выуживала слова: – Кьямяо гундын хорошо.
– Я не знаю шенского, – после недолгого раздумья сообщил Салатонне, – я могу для тебя что-нибудь сделать? Довести до комнаты? Позвать… – он замялся, – преподавателя?
– Ки… – наткнувшись на недоумевающий взгляд, я поправилась: – То есть… это значит «нет». Я сама… справлюсь.
– Я не могу тебя так оставить… Я бы поделился с тобой силами, но мне нельзя тут колдовать, – огорчился Салатонне, поднял меня с пола и аккуратно воодрузил на скамейку, с которой я недавно безуспешно попыталась встать, – может, твой фамильяр позовет на по…
Его лицо так забавно вытянулось.
– Я подожду, пока он придет, – сказала я. – Можете идти.
Салатонне покачал головой.
– Я лучше посижу тут. Мало ли, опять решу пройти кружным путем, но найду здесь уже твой хладный труп? Аката мне не простит.
– Верно… Лучшие годы жизни – впустую, – улыбнулась я. – Вы ей… кто?
– Никто. Просто колдуны и ведьмы все хоть шапочно, да знакомы, – пожал плечами Салатонне, – нас не так много. Я старше твой тети на пару лет, мы учились бок о бок, иногда пересекались, знали друг друга в лицо, вот и все. А когда наши дети связались друг с другом, пришлось завести знакомство поближе.
Он так просто сказал «наши дети». Как долго он заботился о Щице после поспешного бегства его отца? Щиц не врал, когда рассказывал мне свою историю; циркач Салатонне же в последние годы болтался по стране, всплывая в газетных сводках то тут, то там, он не мог быть «отцом в Шене». И правда – всего лишь друг отца? Учитель?
Учитель, который говорит «мой ребенок», сам того не замечая? Насколько же ты к этому ребенку, который в распрямленном виде, наверное, головой в потолок упирается, привязан?
И почему появился только сейчас?
Я хотела спросить об этом, но понимала, что вряд ли могу рассчитывать на откровенность. К тому же это дела его и Щица, и я не видела особенной необходимости в них лезть. Удовлетворить любопытство? Про юную тетеньку мне было бы куда интереснее послушать.
– Тетенька, она… всегда была такой, да?
– Ну… – протянул Салатонне, – у меня не лучшая память, но я смутно припоминаю чей-то день рождения, где она умудрилась получить корону Королевы Пива. Тогда в «Зеленых Бесах» еще не так разбавляли, и это можно было пить… Впрочем, тебе только предстоит это увлекательнейшее исследование.
Что может быть увлекательного в исследовании окрестных пивных? Я фыркнула.
– Трудновато поверить.
– Просто она оставила ее здесь. Вместе с преподаванием, – После долгих обшариваний карманов Салатонне извлек на свет измятую конфету и скептически ее оглядел. – Как думаешь, она испортилась?
– Я бы не рискнула.
– Да? – он загрустил. – А я хотел отдать ее тебе. Ничто так не помогает, как сладкое. Вот, держи, – он вложил конфету мне в ладонь и сжал мои пальцы в кулак, – кто не рискует, тот не жует? Или вроде того, ну.
– Вы похожи. С Щицем. Немного.
– Да ладно? – Салатонне вытянул перед собой руки и с удивлением воззрился на испачканные в растаявшем шоколаде ладони. – Быть не может.
– Не… внешностью. Повадками, что ли.
Так же, как я хотела поговорить о тетеньке, он хотел поговорить о Щице; я приняла это как сделку. К тому же я говорила правду.
– Вот как!
– Что вы хотите для него сделать? – спросила я.
– Ты тоже похожа на свою тетку, – улыбнулся Салатонне, и улыбка эта – улыбка уставшего и многое повидавшего человека, – удивительно не шла к его фальшивому мальчишескому лицу, – ты спрашиваешь напрямую.
– У меня в арсенале есть два подхода: папенькин и тетенькин, но для папенькиного мне не хватает богато накрытого стола и пары бутылей домашнего вина по секретному рецепту нэйе Улины, – лучезарно улыбнулась я и добавила: – А больше всего не хватает времени.
– Я бы хотел, чтобы он мог закончить обучение, – серьезно сказал Салатонне, – он ведь очень талантливый парень. Я хотел бы, чтобы ему не мешали грехи его отца и мои. Я мечтатель по натуре своей…
– И потому стали мошенником по профессии?
Я не могла его не поддеть.
– Я продаю людям мечту – кто виноват, что мечтают они о глупостях?
– Типа той русалки?
– Никто не должен был увидеть шва: я же не знал, что мне на пути встретится одна маленькая любопытная ведьма, которой нипочем мороки? – Он слегка нажал пальцем мне на кончик носа, возвращая мою выходку в самом начале нашего знакомства.
– Я вовсе не ведьма, – надулась я, – я просто… жертва обстоятельств.
– А вот это ты зря, – нахмурился Салатонне, – никто не пожелает своему ребенку быть жертвой. Лучше уж ведьмой. И я не исключение. И твоя тетя тоже.
– Сомневаюсь, – буркнула я.
Но уточнять не стала. Зачем совершенно постороннему человеку знать, что меня, возможно, преследует с не самыми благими намерениями родная и вся такая исключительная бабушка? Он расскажет тетеньке, та забеспокоится… или, что хуже, не поверит.
Неверие Онни я могла пережить, она ведь всего лишь преподает мне математику; а вот тетенька… я не знала, чего боялась больше – ее за меня беспокойства или ее ко мне безразличия.
Я перевела тему.
– А если быть реалистом?
– Надеюсь, у тебя будет возможность вывезти его за пределы академии и снять заклятие, – пожал плечами Салатонне, – когда-нибудь. Самостоятельно или с моей помощью… Я ведь тоже кое-что умею. И друзья у меня есть…
– Хотите и его научить бегать? Звучит как-то… не очень законно.
– Видимо, необходимость бегать – его родовое проклятие.
– Он ведь не согласится, – фыркнула я, – и вы это отлично знаете. Никогда не встречала бегуна бездарнее.
– Ты его уговоришь.
– Я?
– Не я же, ну. Твой фамильяр, тебе и уговаривать. Мы с Акатой договорились, что она выбьет для тебя разрешение уехать и устроить какой-то там ваш бал…
Я мысленно пролистала календарь, покосилась на весеннее солнышко.
– Разве что Летний.
– Ну, Летний. Какая разница?
Я постаралась не показать, как задело меня это безразличие. Мне нравились балы. Вот достал бы он тысячу слонов для своего цирка, а я сказала бы: «ну, слоны»… вот тогда бы он меня понял!
Но мне не было нужно, чтобы Салатонне меня понимал. Я спросила:
– А что мне за это будет?
– Что?
– Я не спрашиваю, как вы договорились с тетенькой, но что мне за это будет? Щиц удобный фамильяр, не хочется так просто расставаться.
– Сможешь нормально колдовать?
– Парой лет раньше, парой лет позже…
– И чего же ты хочешь, маленькая хитрая ведьма-вымогательница?
Я задумалась.
– Вашу помощь.
– В чем?
– Вы не поняли. Вы станете моей феей… и у меня будет одно желание. Любое. Потом, когда все кончится и Щиц выпрямится. Однажды я смогу попросить вас о чем угодно. В любой момент. Сразу после. Через год. Через десять лет. Сделка?
Я протянула руку, оттопырив мизинец. Когда я читала про этот способ магических клятв, так смеялась: подумать только, детишки, оказывается, творят магические клятвы и не замечают! Был еще вариант с плевком на ладонь, но этот мне показался куда гигиеничнее.
Конечно, я собиралась отпустить Щица при любой возможности, но не стребовать с его заботливого опекуна услугу, когда он чуть ли не сам меня об этом попросил – это было выше моих сил.
– Аката говорила, что ты чуткий, милый ребенок и…
– …жуткая растяпа, – продолжила я за него с невиннейшим видом.
– Вроде того.
– Что бы тетенька обо мне ни думала, я никогда не была жертвой, – фыркнула я, – ну как, по рукам, или я поползу отсюда?
– По рукам.
Мы как раз пожимали друг другу руки, когда в беседку быстрым шагом вошел Щиц. В своем настоящем облике, что настораживало, но живой и не квакающий, что, учитывая привычку Онни превращать неугодных учеников в жаб на пару-тройку часиков до выяснения всех обстоятельств, – или до тех пор, пока она не остынет, – очень радовало.
– Стоит мне на секунду отвернуться, и ты находишь себе нового парня, – насмешливо фыркнул Щиц, – надеюсь, хоть этот не будет бегать за мной по всему бараку, упрашивая устроить вам встречу…
Я увидела взгляд Салатонне, устремленный на Щица. В этих глазах плескался целый океан вины.
– У нас чисто деловые отношения, – я встала, покачнулась, но Щиц привычно поймал меня и закинул мою руку себе на шею.
– Она чего-то сбледнула, чуть не отрубилась, и я посидел с ней, пока ты шел, – Салатонне наконец-то взял себя в руки.
Бросаться к ученику с объятиями он не спешил, но это была не моя тайна и не мое дело. Не хочет Салатонне раскрывать свою личность и, что важнее, способен ее от Щица скрыть – что же, это его выбор. Зла он ему не причинит… а уж кому как не мне понимать чужое нежелание объясняться!
– Спасибо, – кивнул Щиц, – я бы тебя чем-нибудь угостил, но увы, разве что ты выберешь что-нибудь в столовой.
– Не стоило.
Салатонне помахал на прощание рукой и выпрыгнул в широкое окно беседки, только его и видели.
– Странный он какой-то.
– Ага, прям как ты, – с готовностью подтвердила я, и прежде, чем Щиц успел задать мне вопрос о том, чем кончилась моя исследовательская миссия по раскрыванию тетенькиных тайн, атаковала сама: – Ты в порядке? Бонни вернулась?
– Да, и просила помочь ей стереть пентаграмму, чтобы она могла доложить о теле. Я сказал, пусть с тобой сначала помирится.
– А?
– Она рассказала, что сделала.
– И?..
Я почувствовала себя мартышкой, позабывшей все нормальные слова, но открывшей для себя разнообразие гласных.
– Ты могла погибнуть, – сказал Щиц каким-то… тусклым голосом, – у тебя душу из тела выдернули.
– О, я просто отсиделась. Тот парень дал мне конфету!
Щиц только головой покачал.
Я повернула голову, изучая его хмурое лицо. Глаза у него потемнели, как грозовое небо: вот-вот начнет метать молнии.
– …безголовые, – тихо сказал он.
– Кстати, Онни же ничего не заподозрила?
Я все еще надеялась, что буря пройдет стороной и меня не будут отчитывать, как маленькую девочку. Со мной сегодня и без того целый день общались, как с ребенком.
– Нет, – коротко ответил Щиц, и прежде, чем я успела облегченно выдохнуть, добавил: – Уверен, она и так знала.
– Но…
– Но ее это вполне устраивало.
– А…
– Всех все устраивает. Пока что-нибудь не сломается, – злобно рыкнул Щиц, и я замолчала.
И мы молчали до самого дома.
Оба знали: откроем рот – наговорим лишнего.

Глава 20

Чихать я начала еще в коридоре. И чем ближе мы подходили к нашей комнате, тем сильнее я чихала.
– Это у тебя нервное? – спросил Щиц, в очередной раз дернувшись от оглушительного «апчхи» прямо в ухо.
– Па-па-пачхи! Вряд ли… – прогундосила я.
Меня с явным облегчением сгрузили на кровать. Щиц потер пострадавшее ухо и задумался.
– Аллергия, – протянул он.
– Пчхи! – согласилась я.
– На животных.
Я кивнула.
Глаза превратились в две узкие щелочки, слезились, и я потянулась растереть их руками – они так чесались, что удержаться было просто невозможно. Но Щиц перехватил мою руку.
– Так дело не пойдет, – наверное, он нахмурился; я мало что могла различить в таком состоянии. – Ты же опухаешь! А ну не трогай!
И вторую.
«Так выведи меня отсюда!» – рявкнула бы я, если бы не набирала в тот момент воздуха для очередного «апчхи». А так вышло что-то сопливо-угрожающее, но невразумительное.
Вот тут-то я и осознала всю мощь гения настоящего колдуна. Настоящий колдун – он легких путей не ищет. У него на уме только извращенные узенькие тропки, которые нормальному человеку в голову бы не пришли бы никогда и ни за что. Вместо того чтобы увести меня из комнаты, Щиц поднял меня на вытянутые руки и пошел обходить комнату кругами.
Весь из себя такой лозоходец, а я – его чихающая и хрипящая лоза. Удушила бы!
Сил на сопротивление у меня просто не было; я даже не могла толком произнести приказа – и даже мысль, что Щиц не раб и не стоит мне пользоваться его положением фамильяра, мне больше не претила. Наверное, задохнулась или утопла в моих слезах, не знаю.
Над кроватью Бонни я начала хрипеть и задыхаться; Щиц плавно отступил назад, усадил меня на стул в другом конце комнаты и вдруг бросился к кровати.
Черную тень, попытавшуюся прошмыгнуть к двери, он поймал на полпути. Обошел меня по стеночке, вышел в коридор, осторожно закрыл дверь.
Мне полегчало. Я вдохнула. Это был огромный прогресс.
И выдохнула. Почти без сипения.
Из коридора послышалось недовольное «мряа-а-а!» и звук смачного пинка. Щиц вернулся, а я наконец смогла раскрыть глаза достаточно широко, чтобы разглядеть несколько глубоких царапин на его руках; кошка – скорее всего это была именно кошка, хоть я и с трудом могла различить ее очертания, когда ее выносили, – разодрала ему рукава, и края дыр пропитывались кровью.
Щиц будто и не замечал. Он держал в руке тот самый бутон из сна – уже порядком потрепанный, слегка погрызенный…
Курица.
Виднелись розовые лепестки.
Определенно курица.
Я поежилась.
Я тоже курица.
Надо было всегда носить с собой. А я… расслабилась. Отвлеклась. Курица и есть.
– Это была кошка, – сказала я Щицу, принимая у него из рук бутон.
Я сунула его в карман, небрежно – больше не имело значения, помнется он или нет. Цветок уже определился.  Он стал  «курицей». Я это чувствовала. Щиц, наверное, знал, потому что смотрел встревоженно.
Медленно-медленно кивнул.
– Это был фамильяр Маркарет.
Это не был вопрос. Когда я только увидела этот бесов разодранный бутон, я уже знала, что это дело лап фамильяра Маркарет; только она могла сделать мне такую гадость.
И не важно на самом деле, случайно ли ее черная кошка залезла к нам в комнату, сунула лапы в забытый на столе пенал и вытащила бутон, с которым ей вдруг захотелось поиграться, или бабушка, земля ей пухом, попросила Маркарет об услуге – и отплатила пособнице в меру своей щедрости. Неважно, что еще совсем недавно я никак не могла осознать… Да даже допустить такую мысль не могла! Что сон про бабушку и вправду был опасен.
Тут я вдруг испугалась до дрожи в коленях, а потом… перестала бояться.
Будто лопнуло что-то.
Мне было кого ненавидеть, поэтому испуг исчез, выжженный дотла. Я ненавидела яростно. Я ненавидела Марку. За все. Вообще за все. Даже за то, что папенька все никак не пришлет мне письма. И за то, что Элий путается у меня под ногами и давит мне на совесть; и даже за странные игры Онни в личное наставничество… Как и во всяком страстном чувстве, в этой ненависти не было места логике.
Может, это все было из-за зудящих рук или хлюпающего носа; когда у тебя заложен нос, вообще очень просто кого-то ненавидеть.
Я ведь очень старалась… разве я не старалась? А-а-а-а-а!
Я почувствовала, как преумножаются мои силы; еще мгновение назад я с трудом сомкнула вокруг тонкого стебля пальцы, а теперь могла бы голыми руками сворачивать шеи. Я вскочила, как пружина, я готова была рвать, метать, жечь – почему-то знала, что могу сжечь тут все, что угодно; могу топнуть ногой, и развалится общежитие; могу свистнуть – и начнется ураган, могу…
Щиц сбил меня в прыжке нечеловеческом, зверином, уронил на пол, прижал запястья к доскам одной рукой, второй ухватил за подбородок и заставил смотреть прямо. Ему в лицо.
Я знала – стоит мне лишь немножко напрячься, и он отлетит к стене, рухнет тряпичной куклой и больше не поднимется; но вся та бушующая ненависть, которая переполняла меня, вдруг испарилась, как утренний туман, когда я осознала – еще немного силы, если я возьму еще немного… эти резкие морщины, которых совсем недавно еще не было, они станут еще глубже.
Еще немного – и поседеют темно-русые пряди. Еще немного – и я высосу Щица, как паучиха.
И я… успокоилась.
Выдохнула.
– Можешь отпускать, – тихо сказала я.
– А чем это вы тут занимаетесь? – поинтересовалась Бонни от двери.
Ехидно так.
Будто уже составила собственное мнение.
И куда она, спрашивается, выходила?
– Магией… балуемся, – буркнула я, рывком перейдя в сидячее положение.
Пол был… грязный. Знала бы, что так выйдет, подмела бы.
Надо же… подол запачкала… И в крови измазалась… не своей – Щица.
Я подняла глаза на его лицо… он выглядел уставшим. Просто  уставшим.
Я расплакалась. Просто расплакалась.
Щиц протянул мне платок. Не самый чистый на свете платок: похоже, дай Щицу волю, и он умудрится заляпать своей дурацкой кровью даже небо и Господа, не то что маленький кусочек ткани.
Я отвлеклась на платок, а потом на Щицевы руки. Царапины все так же кровоточили, хотя на Щице обычно все заживало, как на собаке.
Бонни присела рядом нами. От нее пахло дымом и чем-то таким сладковато-терпким, может, благовоние какое-нибудь? И в волосы она собрала целый куст всяких мелких веточек, листочков и жучков: так торопилась после ритуала обратно, что забыла их собрать и продиралась сквозь лес с распущенными?
На плечо ей вспорхнула Каркара – будто обычная ворона, принявшая новую прическу Бонни за уютное место для гнезда. Она выщипнула из волос хозяйки какого-то паучка и скосила на меня белесый глаз.
Я хихикнула: тот еще видок! Сидят трое очень взъерошенных людей на полу… магией балуются…
Щиц обеспокоенно почесал в затылке. На лице его промелькнул испуг того же рода, что отражался в глазах у моего папеньки, когда мне вздумы-валось вдруг устроить четырехчасовую истерику; не хватало только папенькиного жеста отчаяния… Да только откуда у Щица деньги мне на новое платье?
Щиц порылся в карманах и достал… конфету. Сестру-близняшку моей утренней конфеты. Интересно, кто же их так любит – Щиц или Салатонне?
Такую же измятую.
Сунул мне в руку… Кулак я сжала сама.
Да уж, яблонько от яблоньки… хотя тут, наверное, больше подойдет «отец не тот, кто родил, а кто вырастил»?
– Просто слишком много… магии. Не волнуйтесь, я уже успокоилась, – сказала я. – Бонни, ты, видимо, вышла, и сюда прошмыгнула кошка, и она… в общем, вот.
Я предъявила ей растерзанный цветок из сна.
Бонни побледнела.
– Что?! – рявкнула она, вскочив на ноги.
Замерла вдруг.
– Кошка? Маркарет?
– Э-э-э…
– Сейчас я ее! – Бонни рванула было вершить правосудие, но на сей раз Щиц перехватил уже ее за первое, что попало ему под руку, за волосы. – Ай!
– Да послушайте же вы, горячие головы, – тихо сказал он, – я не уверен, что это кошка Маркарет, у той же шерсть такая… иссиня-черная? Ну, а эта была… буроватая?
От двери послышались редкие хлопки.
– Да у нас тут не иначе как королевский модельер, – язвительно заметила Маркарет.
Тут я подумала, не встать ли мне с пола, раз уж все стоят, но поняла, что ноги не очень слушаются, так что притворилась гордой принцессой, которой все равно, где сидеть. К счастью, Щиц опомнился и сообразил помочь мне перебраться на кровать.
Маркарет тем временем закрыла дверь и подошла бы ко мне, если бы путь ей мягко не заступила очень злобная Бонни.
Выглядела она ну уж очень внушительно, так что Маркарет вновь отступила к косяку, скрестила руки на груди и уставилась на меня.
Она где-то потеряла ленту, когда-то удерживавшую сложную прическу из двух кос, поэтому теперь выглядела, как очень строгая школьница. Девчонка совсем, как и все мы.
В таком виде ей сложновато было бы держать дистанцию, как она обычно это делала, но она все равно пыталась. Только вот…
Косы уже начали расплетаться.
Вряд ли она планировала этот визит.
От моей ненависти не осталось и следа. Я засомневалась, что Маркарет вообще в чем-то виновата… В конце концов, довод Щица звучал довольно убедительно.
– Я просто хочу поинтересоваться, – сказала она ровным тоном, – кто из вас выбил мне окно в моей прекрасной личной комнате?
– Какой еще личной комнате? – фыркнула Бонни. – Ты ж не одна живешь.
– Одна. С тех пор, как кое-кто  дал повод для слухов в отношении моего рода…
– Так благодарила б, – перебила Бонни, – теперь твоя комната только  твоя.
– Какое еще окно? – пресекла я назревающую пикировку.
– Обычное окно. Раз! И лопнуло.
– А если в тебя молния ударит, это тоже мы виноваты? – фыркнула Бонни.
– Если от нее будет так вонять всеми вами сразу – да, – парировала Маркарет, – вы что, объединили силы в магическом кругу, чтобы выбить мне окно?  Хотите, покажу, как это делает нормальная ведьма? В одиночку? 
– Да о чем ты… – попыталась я вмешаться, но было поздно.
Маркарет сплела пальцы, вытянула губы трубочкой и спела протяжный звук: «вперед» на хашасса. И, будто отзываясь на него, наше окно лопнуло и осыпалось осколками. В основном на улицу, но и нам досталась парочка.
– Бесы, – ругнулся Щиц, – я ж совсем недавно его менял. – Он с горечью посмотрел на осколки, но вдруг просиял: – Говорил же, ну! Это была не ее кошка!
– Да чего вам от Каи-то нужно? – в глазах Маркарет промелькнула растерянность. – При чем здесь моя кошка?
– Скорее всего, ни при чем, – пожал плечами Щиц, – прости. Эля немного переволновалась, и случилось то, что случилось, окно я тебе самолично сменю, не волнуйся, ну?
Бонни покачала головой.
– Не-е-е, а вдруг она ее перекрасила? – упрямо сказала она.
Кажется, ее задело, что кошка пришла во время ее отсутствия, и она отчаянно хотела, чтобы кто-нибудь кроме нее почувствовал себя виноватым.
– Нет, Щиц прав, – поддержала я, – если бы я так реагировала на кошку Маркарет, как на эту, я бы на уроках сидеть не могла. Маркарет, ты не могла бы позвать Каю, если тебе не трудно?
– А? Ну да.
Я впервые видела Марку настолько… удивленной. Она ведь пришла с войной и могла на нее рассчитывать, а мы вели себя так… странно.
Она щелкнула пальцами, и кошка вдруг оказалась у нас на подоконнике. Жирная и черная.
Чихать пока не хотелось.
– Кая, Эля хочет тебя погладить.
Кошка всем своим видом выразила презрение к желанию всяких там Эль, но все-таки подошла и вспрыгнула мне на колени.
Я шмыгнула носом. Знакомо зачесались уголки глаз.
Щиц поспешно подхватил Каю и сунул хозяйке в руки. Тут Маркарет впервые заметила его царапины.
– Кая? – строго спросила она.
Кошка задрала подбородок, отворачиваясь от хозяйки, которая посмела усомниться в ее благовоспитанности.
– Не говорит? – сочувственно спросила Бонни.
– Не хочет, – отмахнулась Маркарет. – Кто это вашего горбатика так?
Щиц поморщился.
– Прекрасная тайе, я тот, кто поставит вам окно, – мягко напомнил он, – это очень сложная работа, вот что я вам скажу, ну? Чуть что – и такие сквозняки гулять начнут…
Маркарет вздохнула.
– Кая не позволила бы себе так себя вести, – уверенно сказала она, – что, не заживает, нэй Щиц?
– Обычные кошачьи…
– Похоже на раны от когтей нежити, вот что я вам скажу, – провозгласила Маркарет так торжественно, будто только что раскрыла преступление века.
– С чего ты… – начала было Бонни, но Маркарет перебила:
– Я собираюсь стать ведьмой-охотницей, вот и читаю всякое. Типичные раны от когтей нежити: сейчас еще и загноятся, если не промыть. Так что тут происходит? За что пострадало мое несчастное окно и бедная кошка?
Щиц взглянул на меня.
Бонни умоляюще покачала головой: «не надо ей об этом знать».
Один за, один против: решение за мной. Моя же бабушка.
– Э-э-э… – протянула я, – промывать проточной водой или надо что-то сварить?
Щиц отвернулся и молча начал закатывать остатки рукавов; Бонни одобрительно улыбнулась.
– Скажем, зелье какое-нибудь? – продолжила я. – Кстати о зельях… Моя бабушка варила зелья… Э-э-э… в общем… ты нигде случайно не читала… могут ли духи мертвых оборачиваться, ну, скажем, черными кошками?
Щиц замер.
Бонни звонко хлопнула себя по лбу.
– Призраки или духи? Это разные… сущности… Призраки… наверное… вроде бы… рядом с кладбищами… или там, где сильны некротические… токи… – Маркарет затихла и задумалась о чем-то, и вдруг добавила: – Или много жизненной и магической силы!
– А если где-то уже много-много лет не было никаких духов, зато много-много ведьм?
– Тогда сложно сказать, чего призрак не может. Да и духу куда легче эволюционировать до призрака… Силы-то полно.
– …Например, в академии.
– Разве тут нет защиты? – вскинула идеальные брови Маркарет.
– В том-то и дело, что есть, – хмыкнула я, – но ставили-то ее ведьмы, которые уже умерли. В основном  от старости.
– А. А-а-а… А?
За сегодняшний день я увидела на лице у Маркарет больше искренних эмоций, чем за все предыдущие дни сразу. Она как будто забыла, что родилась аристократкой: любопытство превратило ее в обычную ведьму-ученицу.
Мы вели себя как равные. И не придавали этому особого значения.
Только эта мысль промелькнула у меня в голове, и я тут же поймала ее за хвост и запихнула подальше, чтобы не дай бог не сглазить. Все-таки я хотела наладить с Маркарет нормальные отношения.
К тому же она оказалась на диво полезна. Для аристократки.
Ведьма-охотница… а кто такие ведьмы-охотницы, кстати? Это те, что бродят из города в город и пытаются отловить особо наглых чудовищ, что ли?
Ну и мечты… никогда бы не подумала.
Маркарет ведь такая… утонченная. И рисует хорошо. Охотниц, которых я видала на своем недолгом веку, сложно было заподозрить в склонности к изящным искусствам. Не говоря уж о том, что куда чаще мне встречались охотники…
Щиц протянул ей руки.
– Ну?..
Маркарет оглянулась, будто ища что-то: Бонни без слов достала нашу аптечку и сунула ей.
– Только ради Щица, – буркнула она, сдувая с носа русую прядь.
Выглядела она… свирепо. Дулась. Маркарет ей не нравилась. Но она признавала мое право самой решать, как распоряжаться историей про мертвую бабушку, которая гостит в моих снах.
Боже! Нам же еще избушку лесника от ее пентаграмм отмывать! Совсем об этом забыла…
Маркарет выбрала какой-то пузырек и плеснула прямо на царапины. Щица перекосило, но он, к чести его, смолчал, только посмотрел на меня взглядом великомученика.
Маркарет тем временем неловко заматывала Щицевы руки бинтами. Она аж прикусила губу от усердия, но с каждым витком явно все больше отчаивалась.
– В учебнике смотрелось куда проще, – наконец сказала она.
– Ну наконец! – всплеснула руками Бонни и отобрала у Маркарет бинт. Ей хватило минуты, чтобы превратить накрученное безобразие в нечто вполне себе приличное.
– Много младших братьев и сестер, – пояснила она, – очень активные детишки. Могу дать пару уроков, если не брезгуешь, а, Марка?
В комнате повисло такое напряжение, что его можно было бы нарезать ножом на ломтики и подавать врагам к обеду.
– Научи уж, – наконец сказала Маркарет, – Боннельфина.
– Так вот, – сказала я, когда Бонни завязала на второй руке Щица аккуратный узел, за чем Маркарет наблюдала с видом бедуина, нашедшего в песке настоящую воду, – в общем, так уж вышло, что я думаю, что ко мне в комнату… пришла моя бабушка в облике кошки. Она очень хочет, чтобы я перевела ее через дорогу… то есть через озеро. Уже через озеро.
– Что? – переспросила Маркарет.
Да уж, и правда странновато звучит.
Я не была уверена, стоит ли ей до конца довериться, но понимала, что раз уж мы так промахнулись, заподозрив ее кошку, она все равно приложит все силы, чтобы понять, что именно сегодня произошло. Если я расскажу ей сама, она хотя бы примет это за жест добрый воли. Я, конечно, все равно буду ждать от нее гадостей, но, по крайней мере, буду знать, что она будет делать их, помня, что я пошла ей навстречу.
Так уж вышло, что мы случайно задели Маркарет в минуту ее слабости; вряд ли она так заинтересовалась бы, будь у нее все так же две подруги и их уверенность в значимости имени Талавинне. И решила выжать из этой ситуации максимум – поэтому и ставила по-крупному.
– Если проще, – пришел мне на выручку Щиц, – то получается, что каких-то минут сорок назад я умудрился пнуть в бок… ну… Элину бабушку.
– А еще у Эли аллергия на бабушку, – поддержала Бонни, – сильнее, чем на животных вообще. То есть я вовсе не хотела сказать, что Элина бабушка животное! – суматошно замахала она руками. – Просто… ну да.
– Просто моя бабушка призрак. Наверное. Или дух. Не знаю разницы. – Я посмотрела на Маркарет исподлобья. – И она меня не любит.

Глава 21

– Итак, – сказала Маркарет после получаса наших путаных объяснений, – вы утверждаете, что Еланию преследует злой дух, который назвался ее бабушкой?
– Не совсем; она не представлялась, но я поняла, что это моя бабушка, когда увидела ее лицо… м-м-м… – под строгим взглядом Маркарет я было заколебалась, но все-таки сказала: – Это был мой  сон, понимаешь? Я… вроде как… могу контролировать свои сны.
– То есть ты говоришь, что можешь справиться со сложнейшей сновидческой магией, основы которой даются необязательным факультативом на последнем курсе, по которому даже нет зачета, потому что никто не может его толком сдать, но при этом ты до сих пор не в состоянии зажечь свечу?
Я развела руками.
– У всех свои таланты. Ты вот, э-э-э… рисовать умеешь.
Маркарет фыркнула.
– Что бы ты там себе ни думала, я не родилась с кисточкой в руках. Я долго этому училась.
– Значит, мне повезло чуть больше? – невинно предположила я.
– Сложно назвать это везением. Тех, кто не может зажечь свечу к концу года, отчисляют. Какой толк от сильной магии, если ведьма не может сконцентрироваться?
– Вот-вот, – закивала я, – а если во сне концентрироваться, то никакого сна и не получится… то есть как отчисляют?
– Отправляют домой. И все, – пожала плечами Маркарет.
– О! – сказала я.
То есть мне достаточно дождаться конца учебного года, чтобы поехать домой. Еще месяц назад эта новость меня бы обрадовала. Но теперь…
Я с удивлением обнаружила, что больше не питаю какой-либо неприязни к академии, и возвращаться к своей прежней жизни мне не очень хочется. То есть… Тут же столько интересного! Ради этого можно и пропустить парочку балов. И по Бонни я буду скучать… и Щица же нельзя будет взять с собой, как домашнюю зверюшку…
И…
Если я вылечу, кто его расколдует?
А кто его расколдует, если ко мне во сне придет бабушка и потребует свое? Скорее уж он возьмет лопату и… упокоит меня? И если дело и вправду так обернется… пожалуй, мой дух будет ему за это благодарен.
– В любом случае, – вмешалась Бонни, – тут уже ничего не поделать. Цветок уже определился, а дух знает, что это за цветок.
– Призрак, – рассеянно поправила Маркарет, – дух – это сущность, которая скитается по той стороне и не пытается вернуться обратно. Его можно вызвать, его можно заметить около человека в течение девяти дней после смерти… А у нас тут явно призрак: сильная сущность, которая нашла способ зацепиться за этот мир. И даже способна приобретать осязаемую форму! Вряд ли многоуважаемая бабушка является в какое-то конкретное место: умерла же она не здесь. Нет, если уж призрак действительно существует, то является человеку, то есть Елании, и к Елании же она привязалась. Вроде бы место можно освятить, а вот с человеком… Елания, не хочешь искупаться в святой воде?
Я чуть не приняла ее слова всерьез, так мне хотелось, чтобы у проблемы было такое вот простое решение… Но, увидев в ее глазах насмешку, невольно надула губы: обидно!
– Хватит трепать ее полное имя, – вмешался Щиц, – понимаю, что у вас, прекрасная тайе, есть запасное, но у Эли нет.
– Это предрассудки, – отмахнулась Маркарет.
– Чем древнее магия, тем больше она похожа на суеверие; чем древнее магия, тем она сильнее.
Маркарет склонила голову набок, посмотрела на Щица долго и изучающе.
– Целоваться не пробовал, ортодокс?
Щиц явно не понял. И Бонни тоже, правда, наверное, не поняли они разные части. Она плюхнулась на кровать рядом со мной и прошептала:
– А что такое ортодокс?
– Человек, который… – я задумалась, – слепо придерживается обрядов?
Я и сама не была уверена в значении слова, но признаваться в этом Бонни не хотелось, так что я спросила прежде, чем Бонни задала еще вопрос:
– А зачем ему целоваться?
– Разве не так снимают проклятия в сказках? – спросила Маркарет с деланым изумлением. – Зачем идти сложным путем, если всегда можно найти какую-нибудь любовь?
– Это не… – возразил было Щиц, но Маркарет его перебила.
– Если веришь в магию имен, то будь добр верить в истинную любовь. И что она тебя найдет и спасет. А то тут веришь, тут не веришь, там… – она пощелкала в воздухе пальцами, – как у вас в народе говорят?
– Рыбу заворачиваешь? – предположила Бонни.
– Эй, – вмешалась я, – хватит издеваться над Щицем. Я в жизни встречала только одного парня, который говорил, что верит в истинную любовь, и он…
– …До сих пор не может поверить, что она кончилась? – хихикнула Маркарет. – Все знают про твоего Элия.
– Эй!
– Но если без шуток, – вздохнула Бонни, – то, Щиц, тебе и правда стоило бы об этом подумать. Против лома нет приема…
– Угу, обязательно, – кивнул Щиц, – но если вы не забыли, то у нас тут, ну, неотложное дело…
– Я не понимаю, почему вы так всполошились, – высокомерно заявила Маркарет, – просто сообщите старшим ведьмам. Они должны защищать учениц…
– Сообщали уже, – нахмурилась Бонни, – и послали нас далеко и надолго. Сказали, что у нас богатая фантазия.
– Я и сама до сих пор была не уверена, что это был не просто сон, что уж говорить о преподавателях, – поддакнула я, – а чем мне вообще грозит перевод бабушки через дорогу? В книгах пишут какую-то чушь.
– Не знаю, – ответила Маркарет, – она и так уже призрак, значит, смогла закрепиться и без твоей помощи… Призраки – бестелесные магические сущности и этим очень сильно ограни…
– Каждый призрак хочет тело! – вдруг воскликнула Бонни, глядя на меня огромными испуганными глазами. – Каждый! Собственное! Живое! Чтобы жить еще!
– В таком случае Эле стоит это ей позволить, – вмешался Щиц, – одержимость легко лечится. Сложнее всего будет провести на территорию академии монаха…
Но ничто не мешает Бонни отвести меня в монастырь. Опоить, если уж мое тело вдруг вздумает сопротивляться… рискованное, но интересное реше…
– Но я призвала ее дух! Элин дух! Туда, в избушку! У нее душа в теле совсем не держится, она ведь живая, а я смогла! – Бонни вскочила и заходила туда-сюда по комнате, размахивая руками. – Я почти не заметила сопротивления!
– …Какую избушку? – спросила было Маркарет, но ее не услышали.
– Бабка просто выпихнет ее из тела! Как излечить одержимость, если в теле только одна Душа?
Рано я обрадовалась. Видимо, легких путей мне бабуля не оставила, земля ей пухом… и что же ей там не лежится?!
– И кровь родная… Значит, велика вероятность, что тело само новую душу не отторгнет, и та… приживется… – протянул Щиц. – Как тебе, кстати, вообще в голову такое пришло, Бонни, призывать Элю?
– Я призывала ее бабушку! Вот!
Бонни достала из кармана драного фартука золотой медальон в форме сердца. Огромный.
Вульгарный. Я такое в пять лет очень любила, и в семь уважала, и в девять носила с удовольствием, а потом однажды поняла, почему тетенька смотрит так… презрительно на мои звенючие золотые браслеты.
Он здорово смахивал на тот титул, что папенька когда-то купил… Хотя как медальон может быть похож на титул? Что-то я устала, вот в голове все и путается…
Тело, занять мое тело? Я приняла это как факт и почти не вдумывалась в смысл, но… О чем они все-таки говорят? Оно же… мое? Оно же… я и есть?
Сложно осознать такое. Даже после всех моих… «духовных странствий». Я одновременно и понимала все, и нет. Какая-то часть меня просто не хотела ничего понимать. Хорошо, что наконец-то проснулась и другая часть, которая лихорадочно обдумывала варианты.
– Каркара его заметила и принесла мне, – пробормотала Бонни, нажимая на какую-то выступающую завитушку на этом несуразном «украшении».
Медальон распался на две половинки, и Бонни достала каштановую прядь, перевязанную красной ниткой.
– Вот! Эля вообще рыжая, как я могла подумать, что призовется ближайший родственник, а не сама обладательница волос? Там еще записка была, любовная.
Она снова зашарила по карманам и, наконец, вытащила пожелтевший клочок бумаги.
– Алита Нарински Жершеру М. Горке на долгую память, – прочитал Щиц, живо выхватив доказательство странных предпочтений моей бабушки у Бонни из рук, – хм, он яталиец, что ли?
– Какая разница, какие у деда Жешека корни, – отмахнулась Бонни. – На моем месте кто угодно бы подумал, что тут прядь бабушки Эли!
– В девичестве Нарински, – кивнула я.
И слава богу, что она так и не стала Горке. Не хотела бы я, чтобы мне по наследству передался его прикус!
Я скривилась, вспомнив, как дед Жешек выглядел в нашу предпоследнюю встречу. В последнюю он лежал трупом, так что об этом и думать не стоит: от мертвых сложно требовать надлежащего внешнего вида.
Я посмотрела на Щица.
Мог ли дед Жешек быть также проклят?
– Дай, пожалуйста, прядь, – попросил Щиц, возвращая записку.
Бонни протянула ему порядком разлохмаченную реликвию.
Щиц принял ее, покосился на котел, но тряхнул головой. Колдовать решил? Я перехватила его взгляд и указала на котел подбородком. Щиц снова покачал головой, отрицательно.
«Некогда», – шевельнулись его губы. Или я это сама себе придумала?
Он сложил ладони ковшиком, поднес к лицу и дунул на прядь. А потом еще раз. И еще. Наморщил лоб. Как-то даже обиженно поцокал языком. Набрал побольше воздуха и дунул снова.
И… будто сдул с волос краску; они порыжели. И не надо было прикладывать прядь к моей косе, чтобы узнать оттенок.
Бонни охнула.
– Я… – наконец сказала она, – не искала избушку специально. Просто в лесу я… наткнулась на нее. Будто лес мне ее подсунул. Я думала, это подарок.
– А оказалось – ловушка, – вздохнул Щиц.
Он вернул Бонни прядь, запустил в волосы пятерню.
– Видимо, так она и смогла привязаться. Пока Эли в теле не было, – заключил он.
На Бонни было жалко смотреть.
– Эй! – крикнули с улицы. – Щиц! Тебя на стройке обыскались!
Я вздрогнула. Узнала голос.
– Как не вовремя, – буркнул Щиц и подошел к окну. Хотел было опереться на подоконник, но из-за стекла ему пришлось как-то изогнуть и без того кривую спину, чтобы высунуть наружу голову.
– Привет, Элий, – сказал он почти доброжелательно, – сегодня не могу. Передай, чтобы без меня обошлись. Хозяйка не велит.
Я встала.
Меня чуть покачивало, но я смогла подойти и тронуть Щица за плечо.
Он обернулся ко мне и явно с трудом сдержался, чтобы не броситься меня ловить. Но я стояла на ногах, пусть и не очень крепко, и для меня это было важно – и, наверное, на то и нужна та фамильярская связь, чтобы фамильяр знал, чего ему не стоит делать.
Вот Элия мне только не хватало.
Я ведь все ему сказала, причем сказала прямо. Так почему он все так же мучает меня? Хватит.
И пусть часть меня понимала, что я не справедлива, слишком устала и испугалась, чтобы беспокоиться о справедливости.
– Скажи ему, пожалуйста, что я не хочу его видеть рядом с комнатой.
– Что-то…
– Он как-то раз зашел. Он не слушает меня. Пожалуйста. Пригрози ему кулаками, чем хочешь. Видеть не хочу. Мне бабушки хватает. Он меня не слышит, Щиц, и я…
Боюсь.
Я его боюсь. И за него боюсь – потому что если он опять начнет убеждать меня своими дурацкими способами… подумать только, когда-то его неумение останавливаться мне нравилось! Я вновь впечатаю его в стену.
Теперь я знаю, что могу.
Но не знаю, как сильно.
У Щица стало такое лицо… не знаю. Просто очень усталое и злое лицо, наверное.
– Вот это драма, – протянула Маркарет, – это я удачно зашла.
– Я скажу, – вдруг вызвалась Бонни, – я ему объясню ситуацию. Не надо кулаков. Должна же я хоть что-то сегодня сделать… правильно.
И вышла стремительно, до того, как кто-либо успел возразить.
– А знаете, что смешно? – хихикнула Маркарет, когда за Бонни закрылась дверь. – Вся академия ж в курсе, что Бонни влюблена в симпатичного блондинчика со стройки… А ты нет, Елания. Ты – нет.
Я просто не хотела об этом знать.
Впрочем, думаю, Маркарет отлично это понимала.
Вот поэтому нам никогда и не стать друзьями. Никогда.
– Когда-нибудь, – сказала я, – когда-нибудь и тебя прижмет, Маркарет. Ты никогда не любила…
– И вряд ли целовалась, – хмыкнул Щиц, возвращая подначку.
– …поэтому говоришь так легко. Ты вообще это умеешь? Или вы, аристократки, рождаетесь со змеиной кровью и змеиным же языком?
– Зато я вижу, ты любила, – фыркнула Маркарет, и я ясно поняла: перемирие кончилось, – так любила, так любила, что бросила того, кто за тобой на край света пошел.
– Я не виновата, что он пошел, каждый…
…решает сам.
Вот что я хотела сказать.
Но мир… моргнул.
Изменился.
Это снова было поле. Бесконечное маковое поле.
Когда-то давным-давно папенька нес меня на руках через бесконечное маковое поле; когда-то давным-давно были только он и я, а еще маки. Когда-то давным-давно он научил меня дурацкой игре в петуха или курицу… Когда-то давным-давно, когда я была совсем маленькой. Так давно, что эти воспоминания перемешались с сотней других, и теперь я не знаю, было ли это тогда же, когда Бонни впервые увидела маленькую рыжую принцессу в коровниках Дезовски, или в какой-то другой поездке. Просто это… было. Однажды.
Однажды мне было так хорошо, тепло, спокойно. Я была в безопасности. Я была любима.
Я до сих пор хочу вернуться.
И возвращаюсь.
Я заснула? Я потеряла сознание? Кое-что успокаивает: я уверена, Щиц успел меня поймать. Правда, это все, что он может сделать.
Как давно его руки стали для меня привычнее папенькиных? Хотя что это я, папенька уже очень давно не может меня поднять.
Испугалась ли Маркарет? А если испугалась – попридержит ли язык? И хотела бы я этого?
Ведь Маркарет всего лишь говорила мне то, о чем я так не хотела думать. Все-таки мы друг для друга – вечное напоминание о наших несовершенствах. Было глупо рассчитывать, что это можно изменить. Так или иначе, рано или поздно – но мы сталкиваемся.
Упала ли я в обморок от усталости или просто сбежала сюда, в сон? Маркарет, ее слова, ее правда – они вдруг оказались страшнее, чем призрак бабушки. Потому что за Бонни я волновалась, а за себя не очень. Перспектива оказаться без тела казалась совсем нереальной, это все-таки мое тело, и я вовсе не собиралась его отдавать; а вот первая влюбленность Бонни, болезненная, мертворожденная, спрятанная от меня за улыбками и словами, которые ничего не значат, она была рядом.
А где, кстати, бабушка?
Вокруг меня были только маки. Не было даже дороги, а я-то думала, это ключевой момент сна.
Я вновь огляделась, но вместо бабушки увидела Бонни. И Элия. Они шли рядом, но между ними будто была невидимая стена: стоило Элию случайно шагнуть так, чтобы сократить между ними расстояние, и Бонни отступала в сторону.
– Слушай, Элий, – говорила Бонни, и я знала, что она это говорит, хоть и не слышала ее, и не видела ее лица, а выдела лишь затылок, собранные небрежно в пучок светлые волосы, тонкую шею, сгорбленную спину… – возвращайся домой, пожалуйста… возвращайся. Твой академ не может длиться вечно.
Я видела, как напряглась спина Элия, и я знала, что он выдвинул упрямо свой идеальный подбородок, и вспомнила, как он умеет решительно смотреть: уверена, именно так он посмотрел.
– Я не могу. Я ее люблю.
– Нет, – сказала Бонни, – ты любишь свою гордость.
– Я…
– Тебя бросили, Элий. И ты знаешь, что больше не нужен. Хватит уже. Она же говорила тебе, верно? «Уйди».
И тогда я увидела дорогу.
За Бонни волной поднимались насекомые; мертвые насекомые. И там, где ступали они, не оставалось маков.
– Уйди, – повторила Бонни. – Уйди, уйди, уйди!
Шелест стеблей сменился шелестом мертвых крыльев. И он был все громче и громче. Но я не вмешивалась. Я не имела права вмешиваться.
Ведь Бонни прогоняла Элия не от меня. Бонни гнала его из своего сердца.
– Бонни, я думал, ты мне добрый друг, так почему же…
– Я тебе не друг, – горько сказала Бонни, – правильно сестры говорили: парни не замечают тех, кто близко.
– Ты?..
Я вдруг ясно увидела его лицо; такой уж это был мир, где бы я ни стояла, все равно могла видеть все важное.
Растерянное. Какое-то… мальчишеское. Немного… обиженное.
– Уйди, – устало повторила Бонни, – тебе пора возвращаться… домой. К учебе. Это не волшебный подвиг, и ты не сможешь спасти того, кто этого не хочет, понимаешь?
Сказки слагают только про удачливых принцев, но карабкаются по костям сотен неудачников – вот, что сказала бы Бонни, если бы умела так красиво говорить. Но она ограничилась коротким:
– Не повезло тебе с девушкой.
Мертвые членистоногие твари с белесыми глазами мешали мне смотреть; вставали между мной и Бонни щитом. У них было это право.
Я и не хотела подсматривать.
Просто боялась, что когда их станет слишком много, они Бонни сожрут.
И тогда я… позвала Каркару. Не знаю, как: просто позвала. Позволила ей прийти.
Наглая ворона рванула через хитиновую стену, пожирая по дороге особо неудачливых; села Бонни на плечо и клюнула ее за ухо.
Та дернулась, оглянулась недоумевающе, оступилась, чуть не рухнула на Элия, но удержала равновесие. Замерла.
И вдруг оглянулась.
Наши взгляды встретились.
«Извини».
«Я сама виновата».
«А я тебе… друг?»
Бонни моргнула; и все исчезло.
Элий, Бонни, Каркара; насекомые попадали на землю и замерли серым отвратительным ковром на… дороге.
Дороге, которую Бонни, сама того не зная, проложила по моему прекрасному маковому полю. Как шрам; что же, пусть будет шрам, главное, что это место больше не кровоточит.
Главное, что Бонни меня не винит.
– Вот как, – сказала бабушка, – она поднимает, ты упокаиваешь. Идеальный дуэт.
– Я здесь ни при чем, – возразила я, – она сама со всем…
– Она бы не справилась. Сколько их было, некромантов, позвавших в свой мир слишком много мертвых? Мертвые частенько забирают с собой тех, кто их потревожил.
– Я тебя потревожила?
– Ты просто возвращаешь мертвых на место, что прискорбно, – бабушка растянула губы в улыбке, но глаза ее не улыбались, и я вывернулась из-под ее руки, когда она протянула ее к моим волосам, – ты сильна. Но ты не станешь настоящей ведьмой.
Не больно-то и хотелось!
– Почему же? – спросила я, лишь бы возразить ей хоть что-то.
– Твоей силой не зажечь свечи.
– Я одолжу у Щица, – я пожала плечами, – вот и все.
– Ты похищаешь у него силу…
– Это сделка, – я покачала головой, – просто сделка. Бабушка, если я буду чувствовать себя виноватой, тебе будет легче забрать мое тело?
– Я заберу его в любом случае. Для этого ты и родилась.
– Не думаю, что папенька… и тетенька согласились бы. И мама…
– Ой ли? – бабушка рассмеялась, молодея и молодея; и вот передо мной стояла моя ровесница. Очень красивая. Худая. И волосы каштанового цвета, как та поддельная прядь.
– Они бы не согласились.
Моя мама меня любила, я знаю; и я знаю, что любила меня не только мама; эти маки – подарок отца; если я разобью коленку, тетенька обязательно достанет из кармана пузырек. Просто любят они так, как умеют, а их мать… их мать явно не могла научить их любить, как надо.
Не эта злющая щепка с глазами мертвой рыбы.
Тетеньке достались ее глаза. Но не сердце.
– Ты мертва, бабушка, – сказала я спокойно, – и что бы ты ни сделала, что бы ты ни сказала, как бы ты ни колдовала, твое время кончилось. Даже если я переведу тебя через дорогу, это тебе не поможет. И ты сама это знаешь.
– Ты слабая!
– А ты мертвая, – я достала из кармана измятый цветок, – ну так что: петух или курица?

Глава 22

Папенька никогда меня ничему не учил специально.
Это тетенька нанимала мне гувернанток и учителей, тетенька же заставляла меня прописывать иероглифы, учить яленский алфавит и разучивать ноты. Папенька же просто… проводил со мной время.
Но папенька никогда не умел отдыхать. Нас всегда было трое: он, я и работа.
И я училась у папеньки, как учатся в Шене повара: наблюдала, наблюдала и наблюдала за его работой мастера, надеясь, что хотя бы лет через пять смогу осуществить что-то на практике.
Конечно, многого я не видела. Вот уткнется папенька в бумажку, и поди пойми, что именно в той бумажке написано, и почему так мрачнеет его лицо, откуда появляются те глубокие складки у губ, и зачем он велит срочно подать коня, – даже не коляску, – и мчится не пойми куда среди ночи, оставив меня наедине с шахматной доской.
В шахматы он у меня, кстати, всегда выигрывал. Даже когда параллельно что-нибудь подписывал, и, казалось, совсем не глядел на доску. Так что мы оставались втроем: я, шахматная доска и окруженный вражескими полчищами грустный черный король из слоновой кости.
У меня никогда не получалось завоевать права первого хода; даже когда папенька прятал пешки в кулаках, мне всегда доставалась черная.
Была ли тому виной моя неудача или папенькины ловкие руки, того я не знаю.
Может, привычка всегда делать первый ход досталась ему от бабушки: вот я стою перед ней, и явно не я начала эту партию. Да и поддаваться мне никто не будет. Только вот папеньке я неизменно проигрывала свою самоуверенность, а бабушка требует не что иное, как мою жизнь.
Она не собирается меня… убивать. Она собирается стать мной.
Все просто, мои друзья все правильно поняли: бабушка возжелала жизни в юном теле.
– Тебе б похудеть, – сказала бабушка, которая сама выглядела теперь лет на шестнадцать и была худа, как будто ее тогда не кормили вовсе, – вот ведь разожралась.
– Не завидуй, – машинально ответила я.
– Я просто оцениваю свое новое тело, – прищурилась Алита.
Сложно все-таки называть такую юную девчонку «бабушкой», и я невольно вспомнила ее имя.
– Если оно такое плохое, может, просто оставишь меня в покое? – я закатила глаза.
Уважать ее у меня тоже больше не получалось.
– Я не такая ленивая, как ты. Начну меньше есть, больше двигаться, и будет вполне сносно, – хмыкнула Алита, – не идеал, конечно, но если правильно подобрать пудру, можно скрыть эти бесчисленные родинки… а это что? Веснушки? 
Очень даже симпатичные веснушки. И чего так носик морщить? Недавно у меня кончился тот волшебный крем, который я захватила из дома, и я как-то совсем забыла, что неплохо бы раздобыть новый. Пара полевых практик по ботанике, и солнышко сделало свое дело. Но, что странно, отражение, которое дома привело бы меня в ужас, очень даже понравилось мне в академии.
А потом я об этом и вовсе думать забыла. У меня была куча интереснейших занятий, что мне, делать нечего, тратить время и деньги на веснушки, которые мне, вообще-то, идут?
Я и загореть не прочь, но на мою кожу загар не ложится.
Мои подружки из той, старой жизни от этой мысли полегли бы в истерике; я только-только это поняла. Но почему Алита пытается вести себя, как моя заклятая подружка и соперница на балу? Она настолько меня недооценивает?
Она же не может быть такой сама по себе: не та взрослая дама, разработавшая несколько уникальнейших для того времени зелий, безмятежно улыбавшаяся с портрета в учебнике; и не та женщина с каменным взглядом, смотревшая на меня с надгробной статуи… Зачем строить из себя девчонку, если ты уже давным-давно ей не являешься?
И зачем держать за девчонку меня?
– Придется повозиться с пудрой, да? – улыбнулась я.
Меня почему-то смешил этот ее оценивающий взгляд; вспомнилось, как однажды папенька выбирал себе шенского иноходца и очень старался сделать вид, насколько же он не заинтересован, чтобы сбить цену.
Но продавец цену знал.
И я знала, чего стою.
Алита отчаянно хотела жить, и ей, на самом деле, было абсолютно плевать, что за тело у ее несчастной внучки, или на судьбу этой самой внучки… Это читалось в ее глазах, в ее жестах. Она подалась вперед, она была напряжена, как струна, она тряслась. Может, она думала, что я не вижу.
Вероятно, она думала, что здесь, в иллюзорном мире, может показать мне иллюзорную себя.
Но это был мой мир. И я видела тут все, что хотела увидеть.
Она очень хотела казаться моей ровесницей, но первое обманчивое впечатление наконец рассеялось, и я увидела отчаянно молодящуюся старуху.
И смех куда-то исчез. Думаю, он и до того был немного истерический, а теперь я вдруг осознала, насколько сейчас не место и не время для веселья.
И пришел страх, липкий и гадкий. Она тряслась от возбуждения, а я старалась не дрожать от ужаса.
Петух или курица?
С чего я решила, что это вообще сработает?
Папенька никогда не говорил мне, что правила следует нарушать, но никогда не говорил и обратного. Никогда не делился со мной отношением к правилам неписаным, но всем отлично известным. Правила вдалбливала в мою головку тетенька.
А папенька…
Он просто делал то, что работало. И если уж начинал – больше не колебался. И если на его пути вставали какие-то там правила, он их просто обходил.
Вот чему я научилась.
– Банка с монетами, – сказала я, – она же стала учебником? Учебником, который попался Бонни на глаза?
Я хотела знать.
Так просто Бонни бы его не выдали. Это углубленный курс, явно не для начинающих.
– Это были не просто монеты, лоботряска, – поморщилась бабушка, – это монеты мертвецов. Как бы иначе Жершер их передал?
Я прижала руку ко рту, стараясь сдержать подступившую тошноту.
– Дед Жешек вскрывал могилы, чтобы забрать монеты?! – воскликнула я. – А чем же тогда они платили, чтобы уйти?
– Какое мне дело? – удивилась бабушка. – Может, они и застряли. Но Жершер ничего не вскрывал. Я сама забирала их на той стороне. Жершер всего лишь… дал мне знать, что в академии появилась моя внучка, за что я ему благодарна. Как думаешь, ему понравится в теле Щица?
Пластичные вещи «с той стороны», которые легко превращаются в другие вещи… Вспомнилось, как менялся в руках у Щица многострадальный маковый бутон. Может, та сторона не так уж далеко от этого макового поля? Где я на самом деле?
И где застряли все те мертвецы, которых обобрала бабушка?
И доживу ли я до их кровной мести?
И…
Неужели я первая?
– С чего вдруг…
– Вы связаны. Было мое, стало твое. Дело недолгое, – перебила бабушка, – что-то я заболталась. Это…
– Тетенька, – перебила я, – тетенька! Тетенька, она же… Ничего не знает?
– Аката? – вскинула аккуратно выщипанные брови бабушка. – Аката… Мы с ней сыграли вничью. Аката… ничего не помнит.
– Тетенька… потеряла силу из-за тебя, да?
Бабушка улыбнулась, тепло и жутко.
– Да.
– Ты отобрала у нее любимое дело!
– Она все равно ничего в нем не смыслила, – презрительно фыркнула бабушка, – так вот, у тебя в руках…
– И ты убила маму! – взвизгнула я, окончательно потеряв самообладание.
Наконец-то у меня было, кого обвинить.
Я не знала маму, она всегда была для меня… просто словами, просто воспоминаниями, просто… Но я хотела бы ее знать, так отчаянно хотела!
Так хотела, чтобы были не просто чужие слова и воспоминания, а настоящая теплая мама!
И я чуть не набросилась на Алиту с кулаками, мне очень хотелось наброситься и бить, бить, бить ее по груди, в нос, в шею ребром ладони, как учил однажды Щиц, правда Бонни, а не меня.
– С чего бы? Она просто была слаба здоровьем, о чем я предупреждала Аферия. Но он уперся… Влюбился мальчик, мать ему уже и не указ была. И папаша его поддержал, так что я могла поделать? О, я пыталась, но до свадьбы. Роды подорвали ее здоровье, так что если и искать тут убийцу, – Алита все продолжала улыбаться, и больше всего на свете мне захотелось вдруг стереть эту улыбку с ее лица, – то это ты, милая моя внученька. А теперь прекрати кочевряжиться, милая внученька, я ответила на все твои вопросы, кроме самого важного. Это курица, милая.
Папенька ненавидел проигрывать.
Такая… мальчишеская черта.
Вот, наверное, чем меня так зацепил в свое время Элий – он тоже не умел. И я много дров наломала, прежде чем поняла, что это не самая положительная черта характера, которую уж точно не стоит искать в будущем муже.
Папенька научил меня многим играм, и я очень редко могла его обставить. Но не в «петуха или курицу». Я ведь всегда угадывала.
Всегда.
Сколько их было, этих мелких и незаметных признаков, которые все вместе так и вопили тетеньке, что я ведьма? И я бы и сама догадалась, если бы хоть раз задумалась об этой возможности, но это казалось таким… сказочным. Оглядываясь назад, я понимаю, что мои постоянные выигрыши можно причислить к таким признакам. Я просто знала, какой ответ верный.
И папенька… помню, он весь раскраснелся, стирал пот со лба. То ли тому виной была летняя жара, то ли я сама. Он срывал цветок за цветком – но я все равно угадывала, ни одной ошибки!
Цветок за цветком, цветок за цветком… пока он не сказал раздраженно, по-детски обиженно выпятив губу:
– А вот и не курица! Это просто мак, и все. Цветок такой. Глу-у-упая!
И я тоже выпятила губу, повторяя его слова.
Все-таки я папенькина дочка.
Алиту перекосило.
– Да как ты!.. Это не честно! – взвизгнула она. – Это курица!
– Это цветок! Цветок-цветок-цветок! – я затопала ногами, и, повинуясь мне, маки начали расти, оплетая Алитины ноги. – Это ты жульничаешь, ясно? Ты не угадала! Убирайся!
Алите, которая рвалась вцепиться мне в волосы, было на первый взгляд лет семь, но и я потеряла в этой борьбе лет десять.
Я стояла неподвижно, и маки стали большие-большие, мне по грудь. Стебли оплетали Алитино тело, но трещали, рвались, и я слабела с каждым погибшим цветком.
И я понимала, что надолго меня не хватит. Еще немного, и я уже не смогу удерживать вопящего призрака… Что же, это и будет ничья?
Алита вырвется, вырвет мне когтями глаза, ослепляя, и я больше не смогу увидеть это место; завизжит так, что я оглохну и больше не смогу услышать, как шелестят на ветру маки; сожрет мое тело, чтобы стать сильнее, и я больше не смогу здесь воплотиться…
Разве не этого я хотела, когда карета мчалась к академии?
Все станет так просто, когда я потеряю силу.
Это будет похоже на ничью, но я только выиграю, верно?
Я зажмурилась, когда лопнул последний стебель. Летящая ко мне Алита больше не была похожа на человека, и не была похожа на призрак, и не была даже зверем: это была чистая тьма, это была ненависть, это была голодная злоба. У нее остались когти, зубы и глаза, горящие, залитые кровью; а больше ничего.
И тут меня, маленькую испуганную девочку, подхватили теплые руки.
Щиц заслонил меня, как мать защищает младенца, подставляя свою спину. И Алита вдруг остановилась, зарыскала, не в силах его разглядеть и не в силах увидеть меня в его руках.
– Как ты…
– Маркарет сразу же побежала к твоей тетке, а та оторвала тайе Онни от лекции. Тс-с-с.
Тетенька поверила. Тетенька поверила!
Это… вдохновляло. Это… придавало сил.
Я открыла глаза.
И увидела нашу с Щицем связь. Пульсирующая розоватая нить отходила от его груди чуть повыше сердца.
– Прифрантился, – фыркнула я, без малейшего смущения расстегивая его белейшую рубашку, чтобы рассмотреть мою метку.
– Не ерзай, мне и без того сложно держать иллюзию.
По виску его стекали капли пота. Лицо заострилось, глаза впали. Руки дрожали: держать меня становилось с каждым мгновением все сложнее, а здесь у него не было горба и не было той физической мощи, к которой он уже привык.
– Мы все равно не сможем вечно притворяться очень большим маком, Щиц. Ты не против, если я снова одолжу твою силу? Отпусти, но дай руку.
Он бы все равно долго меня не удержал и лишь поэтому опустил на траву. А потом выпрямился рядом со мной. Невероятно высокий. Помог подняться. Я оказалась ему… ну, по плечо.
– Я могу еще как-то помочь? – спросил он.
– Только сила.
– Можешь пить до дна, если нужно.
Самоотверженно. У него и оставалось-то… совсем чуть-чуть. Пара капель.
Но мне хватит и одной.
– Бабушка, эй!
Сгусток тьмы обернулся ко мне.
Она испоганила мое поле! Растоптанные маки, замерзшие маки, растерзанные маки: как долго мне придется приводить его в порядок?
Щиц положил руку мне на плечо, чтобы оставить мои собственные руки свободными. Я его не просила, но он знал, как надо; с его появления мы не произнесли вслух ни слова и все равно говорили.
И вот я подумала: если бабушка может сожрать меня, то почему бы мне не сожрать бабушку? Что мне мешает?
Только то, что я хорошая?
И Щиц оставил мои руки свободными.
Щиц, поговаривают, съел пряничный домик и не подавился. Злобный колдун, который слишком привык к своей мощи и даже сейчас боится сжать пальцы на моем плече слишком сильно, будто мои кости хрустальные, будто здесь у меня вообще могут сломаться кости.
Я выбрала черного колдуна, обманщика по сути своей, лишь потому, что подобное тянется к подобному. А еще мне это было выгодно.
Я раскинула руки.
– Бабуль!
Тьма уже неслась ко мне, и не нужно было звать ее второй раз; она врезалась мне в грудь, вгрызаясь в сердце.
– Бабуль, – сказала я тихо, – я тебя люблю.
И сжала ее в объятиях.
Мое сердце пропустило удар… другой…
И забилось снова.
Остались только я, Щиц и разоренное поле.
А потом я моргнула…
…и ничего не осталось.

Глава 23

– Нэй Дезовски, ну сколько можно! Ну поешьте хоть! Я посижу.
Голос Щица.
Пробуждение давалось мне нелегко: сознание будто увязло в болоте, и за этот голос я уцепилась, как за протянутую палку.
– Да ты кто вообще, парень? Не помню, чтобы я тебя нанимал.
Теплая рука погладила по голове, убрала прядь со лба. Папенька? Откуда в академии взялся папенька?
– Нэй Дезовски, ну будет вам, будет. Хотите проверить конторские книги?
– А то я так не помню!
– Вы слишком устали, нэй Дезовски, вам правда стоит поесть… а лучше поспать, ну…
– Ну уж нет, сколько можно меня дурачить! Аката! А ну, прикажи принести мне бесовы книги!
– Аферий, мальчик дело говорит, – почему-то прошептала тетенька, – шел бы ты спать, на тебе же лица нет!
– Моя дочь в таком состоянии! Куда я должен идти, а?
Я услышала, как Щиц тяжело вздыхает. Захотелось открыть глаза, но пока не хватало сил.
– Я не хотел вам говорить, нэй Дезовски, но у вас… э-э-э… конюшни горят.
С грохотом упал стул.
– Которые?
– Те, что под управлением нэя Радимски, – слишком быстро ответил Щиц. – Бонни!
Знакомый топот, надо же, так легко поверил…
– А?..
– Догони нэя Дезовски и отправь уже спать.
Мелкие девичьи шаги, шорох крыльев – ушла.
– Молодой человек, я же просила не злоупотреблять внушениями!
– Тайе Аката, если вы так волнуетесь за нэя Аферия, то идите и проследите, как управится Бонни, – буркнул Щиц, – не злоупотреблять! Да его лекарь мне весь мозг выклевал: «прободение язвы в анамнезе!», «не давайте переутомляться!», а он торчит на этом бесовом стуле круглые сутки, носом в документы… Как прижмет, так «молодой человек, повлияйте!», а как спасибо сказать… Будто на него вообще можно повлиять, не спал бы на ходу, поддался бы, как же!.. Ушла. Эль, можешь открывать глаза.
Я с трудом разлепила один.
Щиц поднял стул, сел. Нахмурился, взял меня за руку.
Сразу стало лучше. Сил хватило и на второй глаз.
– Привет.
– Привет, – прошептала я, с трудом ворочая распухшим языком, – не подашь воды?
– Тогда мне придется отпустить твою руку.
Сила, которой он так щедро делился, и удерживала меня в сознании, так что я как могла сжала пальцы.
– Потерплю, оставайся. Я… Аюват?
Щиц задумался.
– Дома. Если я правильно понял вопрос.
– А… Бонни?
– Отстранили от занятий за высшую некромантию. На месяц. Она только рада была с тобой поехать.
– Я…
– Две недели. Папенька твой отказался оставить тебя в академии и раскошелился на телепорт. Не думал, что мне в жизни доведется, колдуна ему разыскали аж из Шеня… – Щиц чуть не увлекся, и я уже приготовилась было слушать длинные и пространные описания устройства телепортов, но сил сделать заинтересованное лицо не было. Щиц посмотрел на меня и осекся, кашлянул неловко. – В общем, ты не просыпалась… Он паниковал. Все две недели. Письма его, кстати, у тетки твоей лежали, она все надеялась, что ты за ними зайдешь, ну. Но ты не спрашивай, она теперь в жизни не признается. По секрету.
Он говорил слишком быстро, и я с трудом его понимала.
Горб его, кстати, никуда не делся. Но раз с бабушкой разобралась, то и с этим как-нибудь… если бы только так не хотелось спать…
– А ты?..
– Меня Онни вывела так же, как и помогла к тебе прийти. Она специалист все-таки… Маркарет побежала звать на помощь, я так сразу не сообразил, а она… Ты бы видела, как Аката Онни к тебе тащила, пинками, за шкирку, и никакая магия той отбиться не помогла… Как узнала, что ты к Онни уже обращалась, а она ничего не сделала, так разъярилась… Так что меня Онни к тебе закинула, как хрустального, ну. Раз уж связь есть, то и направление смогла взять… И обратно. А ты, вот, своим ходом выбиралась… долго. Слишком сильная, чтобы Онни смогла тебя подцепить, она и не стала, сказала, тебе самой надо, – он повысил голос, явно передразнивая, – «пройти весь путь до пробуждения».
– Мне надо было… переварить… бабушку.
– Так вот оно что…
– Никому не говори. Наш… Намшиль… То есть секрет, да… Щиц?
– Да!
– Как тебя зовут?
Он приблизил губы к моему уху и сказал тихо-тихо:
– Шелдин.
Что-то такое… историческое. Вертелось в памяти, а я не могла вспомнить. Впрочем, какая разница.
– Признаю, у твоей матушки и правда есть вкус. И, наверное… неплохое образование?
Щиц рассмеялся.
– На самом деле это в честь трактира, в котором она познакомилась с отцом. Но тс-с-с! Это наш секрет, ну?
– Молчу… как рыба, – улыбнулась я, – кстати…
– Да?
– Не забудь отправить Маркарет… приглашение. На Летний… Обещала…
И я снова провалилась в сон.
На сей раз – в целительный.

Раньше я с торжеством смотрела на тех неудачниц и неудачников, которые вместо того, чтобы блистать на балу, сидели себе в дальних комнатках и играли со стариками в вист. И вот я на их месте и совершенно не чувствую себя неудачницей.
Может, потому, что играть в вист с Салатонне и тетенькой – та еще задачка. Интересная.
Может, потому, что для танцев я все еще недостаточно окрепла и вполне сопоставляла свои возможности. Раньше я могла бы протанцевать всю ночь напролет, а сейчас сомневалась, что меня на один танец хватит. Чем позориться, не лучше ли найти себе развлечение и по силам, и по душе? Благо, компания подобралась примечательная.
Салатонне мухлевал, как бес.
В паре со мной был Щиц, который с завидной регулярностью хлопал «дядю» по плечу и укоряюще кивал на рукава. Салатонне с обреченным видом вытряхивал очередную пару зажиленных тузов и возвращал их в колоду.
Интересно, узнал ли Щиц, что Салатонне бывал в академии? Это тоже интересно. Но спрашивать я не стала, чтобы ничего случайно не испортить. Сейчас между ними не было неловкости, и Щиц ловил дядюшку на жульничестве так привычно, что я бы лично отнесла эту картинку к семейно-идиллическим.
Надо сказать, Щиц и Салатонне выглядели ровесниками. Я бы его вообще не узнала, если бы, подсев за стол, не услышала от тетеньки:
– Будь знакома, нэй Салатонне.
И ответное:
– Уже тысячу лет, как нэй Устин! Когда же ты запомнишь, Аката!
Щиц хмыкнул.
– Если ты, Эль, думаешь, что ему есть хоть какая-то разница, то не думай. Я с малых лет обучался у него премудростям, и за это время он столько раз менял имена, что мне лично легче просто звать его дядей. – Он понизил голос и сказал, будто бы по секрету: – Это он перед тайе Акатой рисуется.
– Не хочу я звать его дядей, – буркнула я, – а то как бы чего не вышло.
Салатонне аж виски поперхнулся.
– Да, лучше уж просто Салатонне, девочка, – откашлявшись, согласился он.
Щиц взял карту, посмотрел на свет. Укоряюще покачал головой. Салатонне принял вид невинный и безмятежный, что с его мальчишечьим обликом – хоть в этот раз он и выглядел на пару лет старше, чем в прошлый – смотрелось вполне достоверно.
Тетенька фыркнула.
Щиц здесь был на правах вольнонаемного слуги. Папенька после Элия относился к Щицу с подозрением, и долгие мои объяснения, что это просто друг, который иногда стирает мне простыни, пропали бы втуне, если бы я вздумала упрашивать папеньку устроить ему через градоначальника приглашение. И без того было странно, что он уселся играть с господами, так что руку подняла я.
– Эй, парень, – подозвала я мальчишку, – принеси новую колоду.
И мы начали играть.
Как-то так вышло, что партнерами меняться никто не захотел, хоть это и было против правил; тетенька попыталась поднять этот вопрос, но вскользь и тихонько, скорее для очистки совести.
Столик наш привлекал немало внимания – еще бы, тетенька на балах появлялась редко, да и не бывало еще такого, чтобы садилась играть с кучкой детишек, бросив своих заклятых подруг из кружка церковных украшений, но Щиц этого, кажется, и не замечал, Салатонне не придавал значения, а тетенька всячески показывала, насколько ей все равно.
Так что, когда к нам подошла тайе Марински, дернулась только я. Хотя это была тетенькина подруга.
– Привет, Аката, рада тебя видеть! Мы играем во-о-он там, и нам не хватает человека…
– Прости, Лайлет, – тетенька с трудом выдавила из себя подобие улыбки, – я хочу побыть с племянницей. В академии у нас не так много времени, которое можно было бы провести вместе.
– Елания, смотрю, похудела.
А ты поваляйся две недели без сознания в постели, питаясь только бульончиком с ложечки! Похудеешь тут!
Вот ведь… мечтала же об этом когда-то. А толку? Я не выглядела красивой, а скорее нездоровой, как сдувшийся мешок…
Противный был у тайе Марински взгляд. Такой… ощупывающий. Она, я уверена, заметила и мои веснушки, которые оказалось невозможно скрыть никакой пудрой, и выбившуюся из прически прядь, и руки, за которыми я уже очень давно не ухаживала надлежащим образом.
Я встала со стула, вспомнив, как надлежит приветствовать старших. Заодно дала в деталях рассмотреть живот: надеюсь, мою резкую потерю веса не сочтут за признак беременности.
– Здравствуйте, тайе Лайлет, – я сделала легкий книксен и опустила голову.
Девушке на выданье стоило вести себя соответствующе. Хоть я и отвыкла от этого совершенно.
Очень не хватало кончика косы, который можно было бы потеребить. Будь прокляты сложные прически!
Щиц заколебался, вряд ли его кто-нибудь просветил о тонкостях этикета, хотя это и не помогло бы. В его случае единственным рабочим правилом было «слуги с господами в вист не играют», и он его уже нарушил.
Салатонне развалился на стуле, как сытый котяра, и на тайе Марински даже не смотрел. Уткнулся в свои карты так, будто от них зависела судьба мира.
– Не представите своих друзей?
– Нэй Щиц, нэй Устин, – отрапортовала я, – колдуны. Познакомилась с ними на учебе.
Это хотя бы объясняло их возмутительное поведение.
И приврала я совсем немножко…
– Мне кажется, – с раздражением сказала тетенька, – тебя зовут обратно, Лайлет.
– А почему ты не танцуешь, Елания? Ты же так это любила? – Лайлет обожала допрашивать девушек этим своим елейным голосочком.
Где была, что делала, почему танцевала с этим два танца, а с тем три, что же ты почти не заходишь в церковь, ну и подол у твоего платья на два пальца выше приличного…
Я замешкалась.
– Еленьке нездоровится, – вмешалась тетенька и добавила резко: – Хватит мучить мою племянницу, она на ногах-то еще стоит нетвердо. Ты можешь сесть, Елания.
Она меня просто спасла. Потому что в то самое мгновение я вдруг с удивлением осознала, что совершенно разучилась отвечать всяким там тайе Лайлет правильно. Потому что я вообще уже и забыла, как оно, правильно…
И вспоминать это было мучительно.
А тетенька, она…
Она разрешила не вспоминать. И сесть. И вообще. И на тайе Марински зыркнула так, что та наконец ушла.
Я была ей так благодарна!
Тетенька дождалась, пока тайе Марински сядет за свой стол, кашлянула и спросила неловко:
– Елания…
– Да?
– Ты… хочешь вернуться в академию?
– Ну, мне же еще надо расколдовать Щица, и…
Щиц вмешался:
– Ты уже вытащила меня из академии… То есть твой папенька вытащил, когда потребовал, чтобы ему немедленно вернули все  твои вещи…
Я посмотрела на него, как на умалишенного. Повертела двумя пальцами у виска.
– И что? Ты все еще колдовать не можешь. Я помню, что тебе обещала. Что отпущу, когда уйду из академии, и что обеспечу тебе возможность колдовать. А вместо возможности колдовать у тебя сейчас возможность двигать дубовые шкафы в папенькиной спальне, чтобы они свету из окошка не мешали…
– Попроси у папеньки еще один котел, и…
Я встала, перегнулась через стол и засветила Щицу щелбан. После чего села и надулась, совершенно не собираясь скрывать, насколько это предложение меня обидело.
– Ты мне жизнь спас, – буркнула я, – а я должна тебя бросить? И вообще, я хочу вернуться сама по себе, вот! Там интересно. В конце концов, я же могу просто научиться магии, без всей этой ведьминской ерунды? Вот ей и научусь. Бабка у меня была ведьма, это да, но я… просто хочу колдовать нормально. Чтобы никто не травился моими блинчиками, а наоборот…
– Вот с этого бы и начинала, – вздохнул Салатонне прежде, чем его ученичок надумал, что мне возразить. – Этот мальчишка просто слишком заботится о других, такой уж он.
– Я заметила…
– Не перебивай. Так вот, детишки, сейчас вам будет очень стыдно, но я все-таки спрошу, и ответьте мне честно: целоваться не пробовали?
– Э-э-э… – протянула я, оглядываясь почему-то на тетеньку, – э-э-э… Нет, да и толку? Чтобы снять проклятие… Для этого же нужна любовь, да? Вот эта вот, такая, с бабочками в животе и невыразимым счастьем от того, что избранник дышит с тобой одним воздухом?
– Вовсе нет, – пожал плечами Салатонне, – вы, женщины, слишком романтизируете. К счастью, заклинание накладывала Онни, а она одна из самых практичных женщин, которых я когда-либо… кхм, знал.
Мы с Щицем переглянулись. За этим «кхм» скрывалась какая-то очень интересная история, которую мы о своих наставниках знать ни в коем случае не хотели. 
Как хорошо, когда ты солидарен со своим фамильяром в таких важных вопросах!
– Она всегда считала ведьму, наложившую на спящую красавицу заклинание, самой большой неудачницей на свете, – продолжил Салатонне, – истинная любовь, с первого взгляда на спящую девушку! Слишком жесткое условие, которое могло быть выполнено не иначе, как чудом. Увлеклась она этим вопросом, короче. Ну и подняла архивы, разузнала, что за блоковый узел был на заклятии, а потом еще неделю… хихикала.
– Хихикала? – удивилась я.
Очень уж сложно было такое представить.
– Ага. Есть у нее такая привычка: как что-нибудь ее зацепит, так она в самые неподходящие моменты то хихикать начинает, то рыдать… потому мы и…
– Дядя, ближе к делу, – перебил Щиц.
Никогда не замечала за ней такой привычки. Хотя она могла сдерживать себя при ученицах… Да и кто знает, что Салатонне считает самыми неподходящими моментами… Гадость какая, фе, и думать не хочу!
– Оказалось, что блоковый узел был вероятностный. Если есть хоть полпроцента вероятности, что у этих двоих все срастется, то блоковый узел развязывался, заклятие соответственно, – Салатонне развел руками, – пуф! И нет. Не знаю уж, то ли та ведьма не хотела проклинать девчонку надолго, то ли светлая волшебница, защитившая принцессу, смогла внести коррективы и туда…
– А я здесь причем? Я же не сплю, – нахмурился Щиц.
– У любого ведьминского заклятия есть блоковый узел, завязанный на любовь, – вмешалась тетенька, – вообще у любого. Это традиция. Ведьма, проклявшая принцессу Розу, считается самой первой ведьмой королевства, и таким образом мы ее чтим. Правда, стандартный блок рассчитан все-таки именно на тот тип любви, который описала Елания, или даже более сильный. И я не понимаю, почему ты, Салатонне, так уверен…
– Все просто. Онни тащит любые разработки, которые не прибиты к мозгу изобретателя гвоздями. А если и прибиты, то она изобретает мозговой гвоздодер, а потом тащит. Поэтому Енжена она отлично понимала и никогда не осуждала. А с директрисой у нее отношения сложные…
– Легче сказать, с кем они не сложные, – вставила тетенька, – удивительно вздорная особа.
Салатонне всем своим видом изобразил бесконечное терпение и продолжил:
– Так что для нее дело… солидарности, что ли? Поставить на проклятие сына Енжена блоковый узел, который развяжется от первого же чмо-ка в щечку, но который при этом будет выглядеть как стандартный с некоторыми модификациями, чтобы нейе директриса не догадалась, что ее дурят. Так что на вашем месте я бы поэкспериментировал с поцелуями, детишки.
– Ты бы поэкспериментировал, это точно, – протянула тетенька. – Салатонне тот еще экспериментатор, так что не стоит принимать его всерьез.
– Как будто вы что-то теряете.
– Онни несколько месяцев лично обучает Еланию, неужели бы она не намекнула…
– Конечно же нет, ты же сама тысячу раз слышала, как она страдает, что найти нормальную мотивированную ученицу сложнее, чем одуванчики зимой!
– Да мы с ней лет двадцать как не разговариваем!
Тетенька оказалась чудо как хороша в споре: раскраснелась, мертвые глаза заблестели и даже как-то… уже не такими мертвыми казались.
Не знаю уж, кто ее так задел за живое: Онни, Салатонне или оба сразу.
– За исключением тех случаев, когда ты врываешься в ее лабораторию и отправляешь ее спасать твою племянницу…
– Я была вынуждена!..
Я со вздохом отложила карты.
– Кажется, мы тут лишние.
– Меня нэй Рональне просил помочь с фейерверками… – предложил Щиц тихонько.
А я и не заметила, что Щиц успел столковаться с градоначальником…
– А что так?
– Он выписал специалиста, а его по пути будто бесы сожрали, – пояснил Щиц, – я услышал, как нэй горюет, и вызвался помочь. Мы с дядей частенько устраивали огненные представления, так что…
– Да, свежий воздух явно не помешает.
Когда мы шли мимо залы, я не удержалась и заглянула. Только чтобы удостовериться, что все в порядке, и мои подруги получают удовольствие от бала. Конечно, мне стоило держаться рядом с ними… Хотя бы рядом с Бонни, вряд ли Маркарет нужна была бы моя помощь, но меня еще утром клятвенно заверили, что справятся и без меня.
Приглашенный учитель вдолбил в Бонни основы этикета и основные па, а правильно подобранное белое платье и правильно сделанная прическа легко превращают дочь доярки если не в принцессу вечера, то во вполне привлекательную особу, так что на паркете подруга смотрелась очень даже замечательно. Как и подобает дебютантке. Тетенька представила Бонни свету как бедную родственницу, которую семья Дезовски взяла на воспитание после смерти ее многоуважаемой матери. Ух и пришлось мне с папенькой повоевать!
Правда, не стоило приписывать сегодняшнюю популярность Бонни только ее предполагаемому наследству: красивый кавалер тоже многое значит. Не знаю, разрешили ли они свои разногласия полностью, но Элий сам вызвался сопровождать Бонни этим вечером, а уж друзья они или нечто большее… Я бы, конечно, предпочла второе, но не все в этом мире случается согласно моим желаниям.
Благодаря Бонни я хотя бы смогла с Элием поговорить и разобраться, за что бесконечно ей благодарна.
Хотя методы у нее… Она свела нас в одной комнате, заперла дверь и дала Каркаре проглотить ключ. Сама села в кресло, скрестила руки на груди и объявила, что никого не выпустит, пока мы не помиримся.
Сначала мы ссорились. Долго и самозабвенно. Потом слова кончились.
Я не знаю, тогда ли Элий понял, что нам не по пути, или еще раньше, но никак не желал этого признавать… Но тогда он это признал, и это было большим достижением.
Потом нам пришлось обоим Бонни поклясться, что мы не держим друг на друга обиды, потом мне пришлось объяснять Бонни, что на нее я уж тем более зла не держу…
Вряд ли мы с Элием когда-нибудь станем добрыми друзьями. Я поступила некрасиво и отлично это понимаю. Даже то, что я тайком от всех уговорила папеньку проплатить безболезненное возвращение Элия на учебу, не слишком-то успокаивает мою саднящую совесть… И я знаю, что причинила этому парню немало боли, и искренне желаю ему лучшей судьбы и лучшей невесты.
Только благодаря Бонни мы и врагами не стали.
Лучшей подруги со мной просто не могло случиться. Когда-то давно я бы благодарила за такой подарок судьбы Бога, теперь же, наверное, скорее лишний раз скажу спасибо тетеньке.
– Не хочу мешать тебе наблюдать за Бонни… Пусть твою придурковатую улыбочку местные кумушки еще полгода перемывают, ну, – сказал вдруг Щиц, прервав мои размышления, – но тебя заметила одна очень недружелюбная пиранья.
– Где?
– Вон. – Щиц указал на Маркарет, которая пробиралась ко мне через толпу с хищной какой-то целеустремленностью.
Он Маркарет недолюбливал еще больше меня. Считал ее снобкой и стервой, она же в свою очередь никогда не забывала пройтись по его душевным и внешним качествам своим острым язычком, так что этот конфликт был в самом разгаре и его невозможно было бы потушить, даже если бы я одолжила у Бонни Каркару и заставила ее опять глотать бесов ключ.
Я не хотела снова оказаться в эпицентре ссоры, так что дожидаться Маркарет не стала, и мы сбежали в парк.
Смеркалось.
Но для фейерверков все-таки было рановато.
Щиц нашел нэя Рональне около его хваленой пушки для салюта. Роскошно одетый импозантный мужчина сидел прямо на траве в окружении коробок, абсолютно не волнуясь, что кто-то может увидеть его в таком компрометирующем положении. Когда нэй Рональне переживал, он совершенно забывал о приличиях.
Не везло ему с фейерверками, не везло и все. Будто проклял кто. Каждый раз он обещал гостям прекрасное представление, и каждый раз что-нибудь, да случалось. Сырели снаряды, лучшие мастера лишались пальцев, ушлые купцы продавали просрочку… Как проклял кто.
В этот раз, видимо, мастер просто не приехал. То ли был наслышан об удаче нэя Рональне, то ли его и правда свалила с ног по пути простуда; неудивительно, что градоначальник, в других случаях очень предусмотрительный и уравновешенный человек, у которого, по слухам, была собрана пухлая папка на каждого купца и аристократа в городе, так крепко ухватился за предложение незнакомого мальчишки поработать за мастера, и теперь дожидался этого самого мальчишку без особой надежды, что тот действительно придет.
Увидев Щица, он просиял. Меня он даже не заметил, кстати, хотя в любой другой ситуации не преминул бы сделать дочери торгового партнера пару ни к чему не обязывающих, но весьма приятственных комплиментов.
– Ты пришел, парень!
Щиц кивнул.
– Оплату – только после представления, – нахмурился нэй Рональне.
Так его надули в позапрошлом году.
Щиц кивнул.
– Идите к гостям, нэй, и ни о чем не беспокойтесь, – мягко сказал он тем самым тоном, которым в последнее время навострился отправлять моего неугомонного папеньку спать в собственной постели, а не на стуле подле больной дочери, – я справлюсь. Сейчас подготовлю все, и как раз стемнеет, тогда и пошлете мальчишку. Меня обучал сам Салатонне, помните?
– Этого мошенника – как не помнить?
– А тот фейерверк в честь приезда цирка в город?
На лице нэя Рональне появилось мечтательное выражение. Он медленно кивнул и побрел в сторону дома, поминутно оглядываясь.
Щиц присел перед коробкой и начал ее деловито распаковывать. Я замялась.
По всему выходило, что делать мне тут особо нечего, только мешаться и пачкать в вечерней росе платье. Стоило бы вернуться и выяснить, чего же от меня хотела Маркарет… или к карточному столу… И чего это я за ним увязалась?
Все моя страсть к экспериментам.
Салатонне любил поболтать, но редко трепался попусту.
Я присела рядом, и, не давая себе времени передумать, клюнула Шица поцелуем в губы.
Ничего.
Я все-таки где-то в глубине души надеялась, что случится великая магия, и Щиц распрямится, как в моем сне, легко выпрямится… не знаю, на что именно я надеялась.
Щиц удивленно вскинул брови.
– И что это было?
– Э-эксперимент, – пробормотала я, отчаянно краснея.
– И чем с тобой Элий занимался? – вздохнул Щиц и привлек меня к себе.
Да уж, Элию до него было как до луны. Никогда я еще так не увлекалась… экспериментами.
Но, конечно, Маркарет была бы не Маркарет, если бы не обломала нас на самом интересном месте.
– Во-о-от вы где! – торжествующе выкрикнула она, и я дернулась, отпрянула, выворачиваясь из теплых рук. – А я вас искала!
Я поспешно встала, отряхивая платье. Щиц встал рядом, и Маркарет удивленно округлила рот.
– Зря, – сказали они хором.
Я краснела.
– Я это… Принесла… Стеклышко, одуванчик… – выговорила Маркарет без прежней уверенности, обходя Щица по большому кругу. – Расколдовывать… Онни передала… Вот. Надо было завтра в полдень сжечь, и все… С этой подготовкой к балу забыла совсем, а вас вместе увидела и вспомнила.
Щиц пожал плечами, потянулся.
– Уже не надо, спасибо.
Его сразу стало как будто… больше в этом мире. Он стал… массивнее? Хотя всего-то распрямился и стал выше меня.
Я отступила от него на шаг, еще на один.
– А вы тут?.. – спросила Маркарет, заходя на второй круг.
– Экспериментировали! – выпалила я. – Просто. Странно, что сработало. Очень. Хотя ничего странного. С тобой тоже могло сработать, наверное…
– Ну… поздравляю? – неуверенно предложила Маркарет.
– Ага. – Я глубоко вздохнула, взяла себя в руки, подошла к Щицу и положила руку ему на грудь.
Чуть повыше сердца.
Там, где, как я помнила, билась и пульсировала нить, которая связывает хозяйку и фамильяра. Она сама скользнула в руку. И я рванула.
И она лопнула.
Так же просто, как исчезло проклятие. Никаких… эффектов. Просто лопнула.
– Поздравляю, – сказала я, готовая убежать, – ты свободен.
– Я рад, – улыбнулся Щиц, – спасибо. Просто эксперимент, да?
Я кивнула.
– Просто.
– Просто везение, – согласился Щиц, – темнеет. Хочешь зажечь фитили, когда я все установлю?
Я кивнула снова.
Я не была уверена, что получится… но все равно хотела попробовать.
Щиц снова улыбнулся… Как всегда, только половиной улыбки. Шагнул назад, снова согнулся – я на мгновение испугалась, но он просто склонился к коробке, – и приступил к работе.
Маркарет протянула мне измятый одуванчик и стеклышко. Улыбнулась неловко.
– Извини, если я… помешала. Вот. И это был лучший бал в моей жизни. Спасибо за платье… и приглашение.
Такое поведение ей было не очень свойственно. В любой другой день я бы выжала из ее чувства вины как можно больше, но сегодня было совсем не то настроение.
Я просто забрала у нее уже не нужный подарок Онни и убрала в сумочку.
– Да нет, все в порядке. Мы просто проверяли теорию Салатонне. Ты ничему не помешала.
– Вот как?!
Так мы и стояли, как дуры, из-за неловкости не двигаясь с места. Я, кажется, и дышать разучилась толком.
А потом Щиц закончил расставлять по площадке фейерверки.
И прибежал мальчишка.
И Щиц сказал:
– Жги.
И я зажгла.
Нэй Рональне радовался, как юнец.
А я… не знаю. Я… хотя бы научилась колдовать.